Джеймс Миченер - Источник

Утром он поцеловал Марию, попрощался с мальчиками, сообщил, что его, как медика, вызывают в Севилью, и по пути, остановившись в гостинице, хладнокровно подделал документ, предписывавший ему по королевскому повелению отправиться в Египет, чтобы изучить медицинские открытия знаменитого испанского врача Маймонида, который в Каире пользовал калифа из рода Фатимидов. Более умный человек подделал бы документ так, что его безупречность вызывала бы сомнения; работа же Абулафиа, усеянная королевскими печатями сверху донизу – перенесенными с другого приказа, – была столь абсурдной, что сошла за подлинную.

В Севилье он трижды едва не попался. В гостинице придирчивый чиновник решил осмотреть его багаж, и Зохар чуть не попал ему в руки; в другой раз – когда он представил в крепости свое поддельное разрешение на отплытие; и наконец, когда доминиканцы допрашивали его, как и всех пассажиров, перед окончательным отплытием.

– Разве этот Маймонид не был евреем? – поинтересовались они.

– Да, – ответил Абулафиа, напрягая все мышцы, чтобы скрыть дрожь. – Сотни лет назад. Но его ценят как испанца.

– Почему король хочет, чтобы ты изучал еврейскую медицину?

– Вы знаете, что говорят о Маймониде. Если он советовался с луной, то не обращал внимания на ее пятна.

Доминиканец засмеялся.

– В тебе есть еврейская кровь?

– Ни капли.

– Что ты везешь с собой?

– Медицинские книги. – И наконец он покинул Испанию.

Едва только судно пристало в Тунисе, доктор Абулафиа, сойдя на берег, нашел лавку мясника, где изрезал верхнюю одежду и вымазал ее кровью. Он заплатил мусульманину, чтобы тот засвидетельствовал капитану – испанского врача зарезали грабители, и сейчас его тело лежит где-то на дне залива. Затем он перенес свой драгоценный багаж в маленькую гостиницу и с замиранием сердца стал ждать, пока не увидел, как корабль, подняв паруса, возвращается в Испанию. Его детский замысел сработал.

Он зашел к владельцу гостиницы и попросил у него ножницы и свечу. Заперев двери своей комнаты, он разрезал свечу на семь частей. Вставив их в менору Диего Химено, он зажег свечи, вознес молитву на иврите и символически смыл с головы воду крещения. Затем дрожащими руками взял ржавые ножницы и начал делать себе обрезание. Первый же надрез причинил столь неожиданную боль, кровь хлынула так внезапно, что он едва не потерял сознания. Но он справился с собой, прошептав:

– Дурак! Вспомни ноги Химено! – и, собрав все силы, о существовании которых раньше даже не подозревал, завершил обряд завета. В возбуждении он настежь распахнул окно и громко выкрикнул священную молитву иудаизма:

– Слушай, о Израиль, Господь наш Бог, Господь един! – Прохожие поднимали к нему головы, словно он был еврейским муэдзином, призывавшим в мечеть, и он крикнул: – Химено, я еврей! Я еврей!

Спустя много лет он прибыл в Цфат. При нем была книга.

Третий еврей, который проделал столь же долгий путь, прибыл в Цфат не из-за откровенного страха, как ребе Заки, не из-за любви к Каббале, как доктор Абулафиа; его гнала куда более мощная сила: моральное неприятие общества, презиравшего его.

В 1523 году Германия представляла собой странное явление среди прочих народов: Испания, Португалия, Франция и Англия, становясь национальными государствами, изгнали своих евреев; но Германия, которая несколько веков оставалась раздробленной, так и не смогла найти пути к объединению, и тем самым в ней стала копиться та историческая ненависть, которая позднее давала столь дикие вспышки. Например, Кёльн изгнал своих евреев в 1426 году, а Франкфурт – нет. Аугсбург, Нюренберг и Ульм давно избавились от своих евреев, а вот рейнский город Гретц, обнесенный стенами, продолжал сохранять у себя улицу Юденштрассе, где было позволено обитать евреям; и никто из жителей этого квартала не пользовался большим уважением, чем ребе Элиезер бар Цадок, потомок знаменитой семьи Хагарци ха-Ашкеназ, чьи предки, будучи мельниками, прибыли из Вавилонии около тысячи лет назад. В 1523 году ребе Элиезер уже был высокообразованным человеком, который удивлял незнакомцев своими мальчишескими шутками и любовью к хорошему пиву. Женившись на дочери ткача Леа, самой красивой еврейке Гретца, он изумил Юденштрассе тем, что танцевал всю ночь, пил пиво с любым, кто был готов присоединиться к нему, а холодным утром привел группу ученых евреев в синагогу, где до вечера цитировал им Талмуд, не пропустив ни слова.