Ник Хорнби - Как стать добрым

Иными словами, это было невыносимо: мы не могли функционировать как отлаженный обывательский механизм обмена столичными мнениями, в результате чего вечер раньше обычного закончился смущением и неловкостью. В конце концов мы достигли консенсуса в том, что лица вроде Джинджер Спайс, Билла Клинтона и Джеффри Арчера неподсудны, а если кто покусится на их священные имена, наши отношения немедленно рухнут в пучину анархии. Как вам кажется — можно пожелать развестись с человеком лишь из-за того, что он не хочет обидеть Джинджер Спайс? Я начала подозревать, что можно.

Приглашения на вечеринку были уже разосланы, и теперь Дэвид и ГудНьюс по вечерам запирались в кабинете Дэвида, оттачивая генеральный план наступления. По утрам я пыталась выставить их совещания в ироническом свете, но генералы смотрели сквозь меня, и причиной тому было отнюдь не отсутствие чувства юмора — этой способности они, похоже, лишились навсегда. Они в самом деле видели в своей задаче настоящую военную кампанию, крестовый поход в духе одиннадцатого века. Наши соседи были для них варварами и неверными. А ГудНьюс с Дэвидом собирались таранить ворота их крепостей лбами бездомных.

— Разве нельзя отнестись к этому как к обыкновенной вечеринке? — сказал Дэвид за завтраком, когда я достала его своими сетованиями. — Тебе же всегда нравились вечеринки. На прочее не обращай внимания.

— Не обращать внимания? На что не обращать внимания? На то, как ты разглагольствуешь перед нашими друзьями и соседями в моей кухне о бездомных?

— Во-первых, это наша кухня, и мы можем делать в ней что угодно. Во-вторых, я собираюсь поделиться с ними своими соображениями, как нам обустроить лучший мир на этой улице. И в-третьих, я собираюсь обратиться к ним в гостиной, со стула. Так что успокойся.

Данная картина — Дэвид, стоящий на стуле и зачитывающий воззвание перед гостями, — не примирила меня с действительностью, но значительно успокоила.

— Ну, тогда другое дело, — сказала я. — Может, я могу чем-то помочь?

— Чур, я не делаю сырную соломку, — подал голос Том.

— Почему? — Молли была искренне удивлена, что кто-то может быть настроен столь воинственно, когда впереди столько развлечений.

— Да ну, тоска.

— А что ты хочешь делать?

— Я не хочу делать ничего. Я вообще не хочу этой вечеринки.

— Папа, а Том сказан, что он не хочет этой вечеринки. — Сообщение было завершено скептическим смешком.

— Не все мы разделяем это настроение, Молли, — сказал Дэвид.

— Ты опять будешь раздавать мои вещи?

— Речь не о том, — многозначительно изрек Дэвид, давая понять этой недосказанностью, что есть более важные дела, которые как раз и предстоит решить на грядущем празднике.

ГудНьюс появился на кухне как раз в тот момент, когда мы собрались расходиться по привычным маршрутам: школа — работа. Он вставал в полшестого, но никогда не спускался вниз до полдевятого. Не знаю, что он делал в комнате три часа, но подозреваю, нечто такое, чем даже самый духовный из нас не мог бы заниматься более нескольких минут. Молли и Дэвид тепло поприветствовали его, я кивнула, а Том посмотрел со слепой ненавистью.

— Как спалось? Как дела?

— Шикарно, — ответил Дэвид.

— А я буду стругать сырную соломку, — заявила Молли.

— Великолепно, — одобрил ГудНьюс, для которого в мире не существовало плохих известий. — Я тут подумал: что, если нам учредить какую-нибудь медаль? Для тех, кто выступит первым добровольцем.

Этого я уже слышать не могла. Я не хотела ничего знать о вечеринках и о сырной соломке, я мечтала провести вечер в баре, попивая с подругой «Медленные удобные отвертки» [34] «Медленная удобная отвертка»: 1 ч. водки, ¾ «Сазерн Комфорт», ¾ тернового джина, 5 апельсинового сока в стакан с колотым льдом. Если сверху налить ½ ликера Гальяно, то это «Медленная удобная отвертка, прислоненная к стене» («Slow Comfortable screw against the wall»). или какие-нибудь другие пошлые смеси, и швырять на ветер по семь фунтов, которые могли бы достаться бездомным. Я попрощалась с детьми, но не сказала ни слова на прощание ни мужу, ни ГудНьюсу и отправилась на работу.

По дороге меня остановила незнакомая женщина, лет за сорок, слегка стервозной наружности, с густо накрашенными губами. Складки у ее рта наводили на мысль, что последнюю пару десятилетий она не расставалась с недовольной гримасой.

— Вы пригласили меня на вечеринку?

— Не я. Мой муж.

— Я получила приглашение.