Ник Хорнби - Как стать добрым

Я устала от этих разговоров, устала слушать о том, почему каждый из вышеупомянутых был бесполезен, кошмарен, бездарен и отвратителен и почему никто из них не заслужил ничего хорошего из того, что выпало на их долю, и полностью заслужил все плохое, что с ними произошло, но в этот вечер я страстно желала увидеть рядом прежнего, старого Дэвида. Я потеряла его, как хорошо знакомый шрам на теле, как деревянную ногу, короче — как что-то безобразное, но характерное. Со старым Дэвидом было ясно, где сядешь и где слезешь. Я никогда не чувствовала с ним ни малейшего замешательства. Усталое отчаяние, навязшие в зубах разговоры, нескончаемые вспышки раздражения — это да, но при этом ни грана замешательства — ни малейшего его признака, ни тени сомнения. Если задуматься, мне было уютно в его цинизме, как в квартире с дикой, авангардной планировкой, куда, тем не менее, можно свалить чемоданы и преспокойно жить. Да и нельзя, просто невозможно в реальной жизни избежать цинизма, уклониться от него, хотя я лишь в этот вечер сумела оценить его по достоинству. Цинизм — это наш общий, всеми применяемый и разделяемый язык, добротное коммуникативное средство общения, наше настоящее эсперанто, никогда не выходящее из моды, и, пусть я не владею им достаточно бегло, я знаю в этой сфере достаточно, чтобы быть понятой. В любом случае невозможно полностью избежать цинизма и глумления ни при каких обстоятельствах. В любой беседе на какую угодно тему — скажем, обсуждая выборы мэра Лондона или Деми Мур — вам придется быть циничным и ядовитым. Просто для того, чтобы доказать, что с вами все в порядке и вы полностью функционирующая единица столичного населения.

Я больше не понимаю человека, с которым живу, но догадываюсь, что этот вечер чреват событиями — в решительный момент что-то из Дэвида неизбежно должно прорваться. Его новообретенной серьезности, желанию возлюбить и понять даже самое заблудшее из Божьих созданий предстоит удариться лбом в глухую стену, встретиться с явным, тупым и оголтелым непониманием. На сей раз заблудшим созданием, за которое заступился Дэвид, оказался уходящий в отставку — точнее, сменяющийся — президент Соединенных Штатов. Ко всему Кэм, а вовсе не Эндрю, оказалась жертвой ужасающей искренности Дэвида. Мы приняли посильное участие в обсуждении — с позиций своего бездонного невежества — президентских выборов в США, и Кэм заметила, что ей совершенно по барабану, кто будет президентом, лишь бы он держал свой причиндал в штанах и не домогался молодых практиканток. Дэвид тут же заерзал на стуле и заявил с очевидным нерасположением, кто мы, мол, такие, чтобы судить об этом, чем вызвал бурный смех Кэм.

— Я имел в виду, — поспешно объяснил свою позицию Дэвид, — что больше не собираюсь осуждать людей, о чьей жизни не имею понятия.

— Но это же… просто разговор. Обмен мнениями. Должен же быть какой-то предмет для обсуждения! — сказал Эндрю.

— Я устал от этого, — заключил Дэвид. — Мы совершенно ничего не знаем об этом человеке.

— Мы уже знаем больше, чем хотели бы.

— Ну и что ты знаешь? — вскинулся Дэвид.

— Уже хотя бы то, в чем он сам признался.

— В самом деле? Но даже если он так поступил, откуда мы знаем, кто виноват?

— А кто виноват? — воскликнул Эндрю. — Общественный строй США? Или Хилари Клинтон? Ну ты и загнул, Дэвид.

— Ты просто придираешься к Клинтону.

— Это ты за него заступаешься.

— Я ни за кого не заступаюсь. Просто утомляет этот вездесущий цинизм, дешевые сарказмы, пересуды. Становится так гадостно, что уже хочется принять ванну.

— Так прими. Чувствуй себя как дома, — развел руками Эндрю. — Бери чистое полотенце и ступай.

— Но Билл Клинтон! — воскликнула Кэм. — Если не мы его осудим — то кто же?

— Я не знаком с фактами. И вы не знакомы с фактами.

— Факты? Человек, обладающий самой большой в мире властью, занимается минетом в Белом доме с двадцатилетней практиканткой и потом еще врет на глазах у всей страны как сивый мерин.

— А я думаю, что он просто очень занятой на работе и несчастный в личной жизни человек, — заявил Дэвид.

— Вот уж никогда не поверю! — возмутился Эндрю. — Ты же сам все время скидывал мне на электронную почту похабные анекдоты про Клинтона и Левински.

— Я сожалею, что делал это, — сказал Дэвид тоном исправившегося преступника. При этом глаза его так сверкнули, что всем стало не по себе.

Я попыталась перевести разговор в безопасное русло и принялась расхваливать их недавно переделанную и отремонтированную кухню. На некоторое время за столом воцарились мир и спокойствие, но всем уже было ясно, что круг тем, которые можно обсуждать с Дэвидом, не нарушив хрупкой гармонии, весьма сузился. Разговор теперь заметно хромал — мы то и дело соскальзывали в опасную сторону, словно страдали синдромом Туретта. [31] Синдром Жиля де ла Туретта в психиатрии: неодолимая тяга к брани или навязчивому произнесению звуков (песен и т. п.) вслух. Иногда — вследствие травмы головного мозга. Распространенное выражение: «Ругается как Туретт». Вот я походя зацепила литературный дар Джеффри Арчера [32] Известный (в том числе и скандально) английский писатель, пэр, лидер британских консерваторов. (довольно безобидно ковырнув его во время обсуждения телепередач), и Дэвид тут же принялся напористо внушать мне, что я не имею никакого понятия, как трудно написать книгу. Кэм рассказала анекдот про политика, недавно посаженного за растрату, человека, чье имя стало притчей во языцех, синонимом неблагонадежности, на что Дэвид ответил проповедью о снисходительности и всепрощении. Эндрю позволил себе пошутить насчет роли Джинджер Спайс [33] Бывшая «Имбирь» из «Спайс гелз» («Пряных девочек»), ныне Джерри Халливелл, стала послом доброй воли в ООН. в ООН, а Дэвид возразил, что не ошибается только тот, кто ничего не делает.