Эрвин Штритматтер - Лавка

Мои мысли занимает счетчик: едва зажгут хоть одну лампочку, колесико внутри у счетчика начинает крутиться, чем больше горит лампочек, тем быстрей крутится колесико. Мне кажется величайшей несправедливостью, что вдобавок ко всему мы должны еще оплачивать ток, который приводит в движение колесико счетчика, чтобы оно выдало Румпошу, сколько мы всего нажгли.

— Ты бы поменьше думал, сынок!

— Я только один разок подумал, мама.

А теперь давайте заглянем к Заступайтам. Старый мельник, что перебрался к нам из тигриной страны Заброд и откупил в Босдоме ветряную мельницу, а сам въехал в деревянный сорбский дом у подножья Мельничной горы, жил ветром, жил с ветра. Ветер поставлял ему энергию, необходимую, чтобы делать из соответствующих зерен ржаную и пшеничную муку, овсяный жмых, гречневую крупу, сечку и отруби. Крестьяне из окрестных сел и деревень привозили ему зерно и увозили муку, приезжали — уезжали, приходили — уходили, и если вдуматься, этот приход и уход тоже зависел от ветра.

Сын старого мельника, которого мы называем молодым, хотя ему уже под пятьдесят, подарил миру пять сыновей. Пятерых сыновей трудно было прокормить только на те доходы, которые приносила мельнику сила ветра, вот он и прикупил несколько делянок, завел скот, сложил хлебную печь, а печь окружил пекарней, начал продавать людям хлеб, заделался конкурентом живущему напротив булочнику, нашему предшественнику, и была положена вражда между домом булочника и домом мельника. Булочник обзывал конкурента пекарем-недоучкой, а тем людям, что все-таки ходили за хлебом к мельнику, советовал: чем покупать у того низкие, севшие хлебы, лучше напеките себе блинов. В эту, уже вызревшую, вражду въехали мы, преемники булочника Тауера.

Вся заступайтовская порода, как нам дали понять, заражена бациллами конкуренции, мы не должны играть с сыновьями мельника и вообще не должны иметь с ними ничего общего.

— Они, может, в лицо и приветливы, — объясняли нам, — да только ихние родители отбивают у нас покупателев.

Мои родители ушли в свою идеологию, ушли с головой, стали фанатиками, и лавка для них все равно что Аллах.

Вот мы, дети, знать не знаем ни конкуренции, ни классовой вражды. Заступайтовы сыновья — человеческие сыновья и наши соседи.

Четвертому сыну мельника столько же лет, сколько и моей сестре. До того времени, как ему идти в школу, он проводит большую часть своей жизни на деревьях. В саду у мельника стоят среди травы покривившиеся от ветра яблони. На ветвях этих яблонь Альфредко проводит дошкольный, беличий период своей жизни. На краю сада, ближе к нашему участку, есть поросший травой глиняный взгорок, а откуда он там взялся, никто не знает. Мы любим на нем играть, любим скатываться с него кувырком. Девочки играют на нем в камушки, а мы подкрадываемся и штурмуем крепость камушниц. Зовется этот взгорок Мельникова горушка, возле горушки растут два старых ясеня. В кронах ясеней сидит Альфредко и наблюдает за нами, а мы и не подозреваем. Чуть погодя Альфредко с пронзительным криком плюхается с нижних ветвей прямо на нас, мчится прочь на своих кривых ногах и юркает в подвальное окно.

Если нам удается обнаружить Альфредко среди ветвей до того, как он рухнет на нас, мы ласково с ним разговариваем, мы зовем его спуститься к нам; мы еще никогда не видели его вблизи, нам любопытно. Может, у него когти на ногах и на руках, все равно как у белочки, он так уверенно передвигается по ветвям, как мы по дороге, он может даже перепрыгивать с дерева на дерево. «Альфредко, а Альфредко, слазь к нам, поиграем», — заманиваем мы, и постепенно Альфредко привыкает к нам и пробует даже поиграть с девчонками в камушки, но тут наверху, у мельников, распахивается окно дедовой комнаты. В оконном проеме возникает голова пророка, изо рта у пророка извергается поток брани. Альфредко немедля исчезает, как и обычно, в подвальном окне, издав на прощанье крик рассерженной морской свинки.

И, однако, жизнь Альфредко мало-помалу сплетается с нашей жизнью, с жизнью конкурентных детей. Альфредко и моей сестре пора в школу. Сестра охотно идет туда, ей интересно. В первый же день она, хоть и не без удивления, разрешает Франце Будеритчу обмакнуть указательный палец в чернильницу и разрисовать дикими узорами ее фартук. Она даже поднимает руку и докладывает учителю, что Франце Будеритч уже умеет писать чернилам.

А вот мельников Альфредко не желает ходить в школу по доброй воле. Его брат Густав вынужден тащить его на закорках через песчаный карьер, что между школой и мельницей. Румпош сажает Альфредко между учениками второго года обучения и запирает на цепочку обе классные двери.