Эрвин Штритматтер - Лавка

Малость погодя Румпош начинает писать на доске, повернувшись спиной к классу, тут Альфредко вырывается от нас, кусается, царапается, скачет по скамьям и выпрыгивает в открытое окно.

Мельникову Густаву надоедает каждый день выволакивать младшего брата из укрытия и таскать в школу на закорках. Он прячется сам. Бедная мельникова жена принуждена выкапывать Альфредко из стога или выманивать кусочками сахара с деревьев, она взваливает его себе на спину и тащит в школу. У мельниковой жены на подбородке продолговатое родимое пятно, а лицо изрыто заботами.

Мельниковы сыновья не носят книг в ранце, как мы. В Заброде, откуда родом старый мельник, эти ранцы-дерьманцы не в моде. Мельниковы сыновья кладут хрестоматию, молитвенник, Библию и пенал на аспидную доску, упирают доску в правое бедро и, заваливаясь на левый бок, бредут через песчаный карьер к школе. Такой способ носить учебники имеет свое преимущество: если мельникова Густава кто тронет или обидит по дороге, у него всегда под рукой есть Библия — готовый метательный снаряд.

Печальной жене мельника хватает и одного Альфредко, я бегу ей навстречу, беру у нее из рук Альфредкову доску и прочие принадлежности, помогая тем самым превратить Альфредко, вольного обитателя деревьев, в раба школы.

Румпош воспринимает поведение Альфредко как особый вид дезертирства.

В одной книге про дрессировку собак я прочел следующее: если собака на какое-то время убежит, а потом сама вернется к хозяину, никоим образом не следует ее бить, поскольку собака может подумать (собаки, оказывается, тоже думают), будто хозяин бьет ее за то, что она вернулась.

Но Румпош не имеет отношения к дрессировке собак, он подвизается на ниве педагогики, поэтому после каждого очередного побега он избивает Альфредко ореховой тростью, доказывая таким путем, до чего приятно пребывание в школе, и Альфредко становится как выдубленный и не боится побоев.

Моя незаконная дружба с Альфредко открывает для меня старую мельницу. Говорят, будто она построена в тысяча семьсот пятидесятом году, одновременно с помещичьим домом, который мы называем замком.

Для старого мельника, вы уже о нем наслышаны, того, что носит толстовскую шапочку, каждый ветер — это личность. Слабый ветерок называется у него Пердушок, средний — Бычий вздох, а буря — Божье дыхание. Старик говорит про бурю с великим почтением, чтоб она не унесла его мельницу.

В остальном старый мельник живет на своем наделе. Он больше не работает, он только командует, дает указания, опекает, наставляет и брюзжит. Его сын, средний мельник, должен обрабатывать поля, месить тесто, выполнять другие работы, он презирает силу ветров Пердушок и Бычий вздох, они, на его взгляд, чересчур маломощные, им он свою мельницу не доверит. Старый мельник выговаривает сыну: «Настоящий хозяин ветряной мельницы все умеет приспособить к делу, даже когда баба чихнет».

Средний мельник показывает, как управляться с мельницей, своему сыну Отто, который уже кончил школу и хотел учиться в Гродке на пекаря. Отто должен использовать малые ветры.

Всякий раз, как мы приближались к ветряной мельнице в те времена, когда там еще сидел молодой мельник, именуемый ныне средним, тотчас распахивалось окошко, из окошка выглядывала мужская голова, словно кукушка из дверцы на часах, и выкликала: «А ну, геть отсюдова!»

Но теперь в мельнице сидит Отто, он скармливает ей малые ветры и радуется, когда мы к нему приходим и уважительно наблюдаем за его работой. Натачивая жернова, Отто надевает очки своей бабушки, чтобы защитить глаза от каменных осколков. Из-за этих очков перед глазами у Отто все расплывается.

— По мне лучше палец сплющить, чем потерять глаз, — говорит Отто и грохает тяжелым молотом по стамеске.

Ранним утром, когда под дубам еще не развиднелось, Белый бог разевает свой широкий рот и обдувает землю. На ризах Белого бога земля все равно что пылинка. Бог хочет сдуть ее — вот и готов ветер. Старый мельник, который, подобно моему дедушке, работает с богом и чертом в одной упряжке, почем зря ругает Белого бога, если тот на несколько дней обленится и перестанет сдувать пылинки со своей ризы:

— Тебе чё, дыхнуть жалко, чтоб тебя черт побрал!

В один сумрачный день, которому по закону положен какой-нибудь ветер, Белый бог малость замешкался. То ли он накануне вечером чуть перебрал, то ли делал ветер для африканцев по другую сторону земли. Во всяком случае, он только пополудни выслал свой вспомогательный ветер Бычий вздох.