Эрвин Штритматтер - Лавка

Так протекают гастроли — или выступление — господина барона перед дверьми нашей лавки. А выступление театральной труппы сопровождается звоном колокольчиков и бенгальским огнем. Мы, Франце Будеритч, Альфред Заступайт и колченогий Эрих Ханшков, торчим под окнам. Окна изнутри занавешены скатертями, но ученики стеклодувов, которые по возрасту не так уж далеко от нас ушли, понимают наши муки и устраивают для нас смотровые дырки. На какое-то время мы можем приобщиться к великолепному театральному празднеству, но потом выходит Румпош и разгоняет нас, поскольку на сцене речь как раз идет о внебрачном ребенке, у которого три отца. Тот самый Румпош, что несколько недель назад посвятил нас в тайны преступлений против нравственности, теперь боится, как бы нашей нравственности не повредил внебрачный ребенок.

На другой день мать, обслужив покупателя, приходит из лавки в полном блаженстве:

— Приходил тот, что играл у них главного.

— Чего он хотел-то? — любопытствует бабусенька-полторусенька.

— Три пачки гарцского сыра. А я дала ему цельных четыре, уж больно он хорошо давеча играл.

У нашей матери вспыхивает очередная плантоническая любовь. Немного погодя в лавку наведывается дива. Ей нужна розовая шелковая лента для театральной прически. Мать справедлива по отношению к тайной сопернице — она просто дарит ей четверть метра ленты да вдобавок нахваливает ее:

— Ах, вы так бесподобно вчера помирали! Я прям в жизни не забуду…

В этом году культурным мероприятиям просто нет конца. Поздней осенью в село прибывает волшебник. Волшебник? Лично я знаю волшебников только по сказкам и хочу пойти на представление вместе с родителями.

— Нельзя тебе с нами, — отвечает мать, — я слышала, они там распилят одну даму.

— Значит, они убийцы, а, мам?

— Все думают, что они ее распилили, а на самом деле нет, — говорит мать.

— Но тогда, значит, я могу пойти с вами?

Мать беспомощно:

— Не надо бы тебе так много думать…

— А сколько можно?

Мать бледнеет. Я пугаюсь, что она сейчас упадет на пол, как падает всегда, когда растеряется. Но про себя я все-таки продолжаю думать.

— Мам, можно мне взять конфетку?

— Возьми одну.

— Мам, можно мне один раз подумать?

— Один раз можно.

Мать рассказывает о представлении волшебника. Никого там, оказывается, не распиливали. Женщина, которая прислуживала волшебнику, подавала ему кольца и платки, держалась с господином волшебником очень нагло, хотя она ему даже и не жена, а всего лишь партнерша. Партнерши, как мы тут же узнаем, — это просто такие женщины. Некоторые из них даже живут с мужчиной невенчанные. А вот волшебник был очень из себя интересный. Глаза все равно как черный кофе, волосы кудрявые, зубы белые и усики лихие. Словом, у моей матери очередной приступ плантонической любви. А на учителя Румпоша она очень даже серчала. Волшебник раздавал чистые листочки, чтобы зрители на них написали какую-нибудь фразу. Потом партнерша собрала эти листочки в шляпу, а волшебник прикладывал их один за другим к своему лбу и видел их насквозь. И хотя это было для него очень утомительно, он сумел точно прочитать, на какой бумажке что написано. Учитель Румпош написал на своем листочке: «Эх ты, старый осел!» Румпош просто бандит, завершила свой рассказ мать. Достанься ей такой листочек, уж она бы написала на нем что-нибудь покрасивее. «Я люблю тебя» — вот что она бы написала.

В этом месте раздается классический удар отца кулаком по столу. Посуда дребезжит, карбидная лампа мигает и гаснет, что-то перегорело: то ли восторг в матери, то ли сама мать от восторга.

И нечего отцу так грохать по столу. Вполне возможно, что в случаях, которые остались нам неизвестны, он выходил за рамки плантонической любви, но не потому ли он выходил за рамки, что был вынужден снова и снова наблюдать плантонические увлечения моей матери, в настоящее время — увлечение этим монтером, этим Шнайдером, который так предупредительно обходится с людьми, стенами и пожеланиями моей матери и говорит с таким звонким силезским акцентом.

— Доброго вам здоровьичка, фрау Маттен, — говорит он на прощание, — а мы с вами в этой жизни навряд ли встренемся.

Мать готова зарыдать, но отец удерживает ее слезы бесцеремонной репликой:

— Много с кем рад бы не встренуться в этой жизни, а там глядь — и встренулся.

Уезжают все монтеры, все, кроме одного. Этот один женился в Гулитче. Он останется, он сможет приветствовать электрический ток, когда тот пожалует в Босдом. Я с нетерпением жду этой минуты, я представляю себе торжества, музыку, я думаю, что Коллатчева капелла в честь его прибытия исполнит перед памятником хорал: И свет нисходит к нам с небес… или что-нибудь похожее.