Вторая дверь приоткрыта, и сквозь щель падает свет.
Дяди Якоба нет. Возле печурки для сжигания опилок сидит вовсе не он, а его внучка Леа. Я решаю уйти, но этот свет, это струящееся в щель тепло так соблазнительны, что нет сил уйти. У стены сеней — два ящика.
Не присесть ли? Леа меня не видит, а увидит — что такого? Не хочется, до того не хочется возвращаться в холодный ночной туман.
Я сажусь и сквозь щель гляжу на Леа. Она что-то учит. Отсвет из печки падает на ее лицо, на черную, как смоль, косу, на монотонно шевелящиеся губы; Леа в самом деле очень красива. У нее чистое лицо, одухотворенное и строгое — есть в ней что-то от истинной мадонны. Мне становится теплей.
Леа поднимается, кладет книгу. И направляется в мою сторону. Я непроизвольно прижимаюсь к стене.
Леа совсем вблизи — я вижу ее густые брови, светлый лоб и полузакрытые глаза. Возле двери она поворачивает назад и начинает говорить вслух:
— Сердце находится в грудной полости. У него форма конуса с основанием на уровне второго и вершиной на уровне пятого межреберья. Снаружи сердце закрыто сердечной сумкой.
Я смотрю на ее крепкие стройные ноги в стареньких туфлях и думаю, что у нее, у Леа, сердце тоже конусовидное. Странно, почему бы не сказать, что сердце сердцевидно, но, наверно, для учебника это в самом деле не годится. У Леа есть сердце, у всех есть сердце… Наши сердца должны делать свою работу в одиночку. Но наверняка появится однажды молодой парень с конусовидным сердцем и полюбит твое сердце, Леа. Он будет любить твое сердце и целовать твой молодой алый рот, рассказывающий сейчас мне, старому продрогшему человеку, о конусовидном сердце.
У меня тоже есть сердце, но мое сердце уже старое и его сердечная сумка так толста, что многое перестало проникать внутрь. И наоборот: местами сумка так износилась, что в сердце легко проникает многое такое, чему там не место.
Здесь тепло и хорошо, пахнет огнем и смолистыми стружками. Мне сонно и спокойно. Мне кажется, что Леа стережет не только склад, но и меня. Так хорошо знать, что тебя стерегут и что стережет тебя такая серьезная девушка с требовательным взглядом.
— В тысяча девятьсот втором году удалось впервые у отделенного от человеческого тела сердца вызвать сокращения через несколько часов после смерти…
Мне не хочется думать о таких вещах, да и Леа становится крайне серьезной. Наверно, она представила себе, как это несчастное сердце поместили в сосуд и надувательски заставили работать. Ведь сердцу хочется, чтоб мы жили, вот оно и работает, работает без передышки. Но у сердца нет ни ума, ни глаз, оно не знает, ради чего ему приходится так вкалывать. Оно качает кровь, независимо от нашей воли. Сердце бессердечно и бессовестно …
Леа снова подходит к двери.
— Нащупайте у себя пульс лучекостной артерии, сонной артерии и височной артерии.
Она вздергивает вверх левый рукав, ищет пульс. Почему-то и я начинаю искать пульс своей лучекостной артерии.
Двое людей, полутемный склад, печка для сжигания опилок. Двое людей прислушиваются к своему сердцу, проверяют, бьется ли оно и как бьется. Мы живы. Я раньше тебя, Леа, покину это пятно света между двумя мраками. Ты должна жить долго, тебе наверняка предназначено сотворить новые конусовидные сердца, новые освещаемые на миг лица.
Освещенные лица вспыхнут на миг и растворятся в эбеновой тьме.
Теперь мы с Леа ищем сонную артерию. Шея у нее мягкая, ее, наверно, еще ни разу не касались мужские губы, белая шея с очень мягкой, гладкой и нежной кожей, но на зависть молодая и напряженная!
Кадык под моей ладонью скачет, как поплавок, весь подбородок усеян кустами жесткой щетины.
Наконец мы переходим к височной артерии. Леа найти ее труднее, чем мне. Она начинает даже сомневаться: мол, кто его знает, есть ли у нее вообще эта височная артерия. Но моя височная артерия хорошо мне знакома: я ведь так часто сидел, сжимая голову руками, наверняка чаще, чем она.
Леа закрывает учебник анатомии. Теперь она знает про сердце ровно столько, сколько требуется.
Я усаживаюсь поудобнее, прислоняюсь спиной к стене. Я с удовольствием послушал бы что-нибудь еще и, может быть, подремал бы. Когда-нибудь Леа будет убаюкивать своих детей, но ей и в голову не придет, что однажды она уже убаюкивала кого-то другого.
И Леа начинает:
— Треугольник ABC подобен треугольнику А 1 В 1 С 1 . И она старательно объясняет, почему. Все из-за этой гипотенузы. И еще из-за двух углов. Я задремываю. Мне так хорошо и тепло. Я хотел бы остаться тут навеки, чтобы все время слышать в полусне голос Леа.
Читать дальше