Алекс Тарн - Записки кукловода

А потом… потом… Ив смахивает слезу.

— Не надо плакать, королева. Ты же знаешь, в любой пьесе все приходит в негодность, все ветшает, все старится — и декорации, и куклы. Вот и шаги состарились.

— Нет, это не так. Ты ведь сам говорил: времени нету, а есть только ритм, задаваемый тобой…

— Я говорил это не тебе, а Шайе.

— Все равно. Я подслушала. Если ты задаешь ритм, то и старость приходит тоже от тебя. Значит, ты можешь это изменить. Ведь можешь?

— Конечно, могу, королева. В любой момент. Но захочется ли тебе такого изменения?

— Какого?

— Ты знаешь.

— Смерть?

— Можно назвать это так. Но можно назвать и по-другому: «остановка», и это будет намного точнее. Остановка движения. Я могу сделать это для тебя хоть сейчас. Но ты ведь не просишь остановить его шаги вообще?

— Нет-нет, не надо… но не мог бы ты сделать так, чтобы они просто не изменялись?

— Но чем же это отличается от остановки, девочка?

Она молча прижимает к горлу правую руку и прислушивается. Состарившиеся Шайины шаги шлепают, шаркают, шуршат по когда-то звонкому тротуару. Они снова утратили постоянство ритма, но насколько отличается от прежнего их нынешний усталый разнобой! Время от времени звук пропадает вовсе, как будто Шайя останавливается в сомнении, размышляя, стоит ли продолжать. Эти остановки учащаются по мере приближения к дому, а в перерывах между ними Шайя вообще с трудом волочит ноги. Он опять пьян и, видимо, сильно. Ив уже не помнит, когда в последний раз видела его трезвым… Что случилось? Почему?

Она задает этот вопрос постоянно, и я уже устал отвечать на него. Что, впрочем, кстати, ибо ответ трактует спасительную тему усталости. На усталость всегда можно списать все, что угодно, начиная с дремоты и кончая предательством.

— Он просто устал, королева. Только представь себе, в каком темпе Шайя живет в последние месяцы. Во-первых, ты. Любовь много дарит, но и отнимает массу душевных сил, разве не так?

— Не так, не так. Мне она только дарит. Если что и отнимает силы, так это отсутствие любви. Отнял любовь — отнял силу.

— Ну, это у тебя, — говорю я несколько смущенно, потому что в данном случае она права. — А у Шайи иначе. Он не такой цельный, как ты.

— Почему? Разве не ты сам изготовил нас обоих?

Иногда ее вопросы удивительно наивны.

— Видишь ли, весь этот спектакль создан исключительно для тебя, так что ты — результат вдохновения. А Шайя… Разница между вами — как между творчеством и фабрикацией. Шайя сработан позднее, когда в нем возникла конкретная надобность.

— Надобность?

— Итак, во-первых, ты, — повторяю я, игнорируя ее последний вопрос. — Ну а, во-вторых, эта идиотская суета с выборами. С утра до вечера, сама видишь. Море грязи. Всякая сволота вокруг. Ежеминутное вранье. Постоянное напряжение. Борьба с такими же умельцами по другую сторону фронта, перетягивание каната: кто кого?.. Поневоле с катушек слетишь. Раньше-то, когда тебя еще не было, эта возня его забавляла. А сейчас иначе… уж больно ты выпадаешь из общего балагана. Он теперь все с тобой сравнивает, и результаты сравнения… как бы это сказать… удручают.

Ее тонкое лицо качается передо мной, как диковинный цветок на руке-стебле. Она невыразимо прекрасна. Она так давно не улыбалась. Что мне делать, что? Я бы с удовольствием разобрал этого пьянчугу-клоуна на запчасти, но боюсь, что это только ухудшит ситуацию. Ив по-детски шмыгает носом.

— А почему… почему бы ему не бросить это свое занятие — выборы и все такое?.. Чтобы осталась только я. Я бы на его месте так и сделала. То есть, нет, без всякого «бы». Я на самом деле так и сделала.

Шаги затихают внизу, уткнувшись в закрытую дверь парадного. Сейчас он, наверное, стоит, понурившись, как заплутавший осел на обочине скоростного шоссе, и готовит себя к последнему переходу. Он не в состоянии жить без нее и в то же время — не в состоянии ее видеть. Как можно разрешить подобное противоречие? Ив беспомощно смотрит на мерцающую лампочку интеркома. Возможно, Шайя настолько не в себе, что забыл код? Открыть ему дверь?.. Не открывать?.. Она уже давно нажала бы на кнопку, но боится еще больше испугать своего любимого. Пусть делает то, что кажется ему правильным. Пусть ему будет легче. Он так устал…

— Повторяю, он не такой, как ты, — говорю я, чтобы отвлечь ее от этого напряженного вслушивания. — И потом, это занятие, эта игра в слова — единственное, что он умеет лучше других. Как же он может отказаться от такого?