Джонатан Кэрролл - Страна смеха

– Мы будем на месте через несколько минут.

– Где? Можно спросить, куда мы едем?

– Нет, сами увидите. Это сюрприз.

Мили через три-четыре Анна, не посигналив поворотниками, круто свернула на узкую грунтовку и в лес, такой густой, что уже футах в пятнадцати, казалось, деревья смыкаются по обе стороны сплошной стеной. В машине посвежело, я ощутил густой аромат леса и тени. Дорога стала ухабистой, по нишам колес громко застучали камни.

– Никогда не думал, что в Миссури есть такие леса. Солнечные лучи то пробивались сквозь деревья, то меркли. Промелькнул олень, и я взглянул на Анну, заметила ли она.

– Не беспокойтесь, мы почти приехали.

Когда машина остановилась, я повертел головой, но ничего не увидел.

– Дайте мне угадать. Все эти деревья посадил ваш отец, верно?

– Нет. – Она заглушила мотор и бросила ключи на пол.

– М-м-м... Он часто гулял здесь?

– Уже ближе.

– Он писал все свои книги на том пеньке?

– Нет.

– Сдаюсь.

– Вы плохо старались! Ну да ладно. Я думала, вам будет интересно посмотреть, где жила Королева Масляная.

– Где жила? Что вы хотите сказать?

– У писателей же всегда спрашивают, откуда те берут своих персонажей. Так вот, отец списал свою Королеву кое с кого из местных обитателей. Пойдемте, покажу.

Вылезая из машины, я уже начал прикидывать фрагмент будущей биографии: “Дорога к дому Королевы Масляной петляла через лес, взявшийся неизвестно откуда. Главную героиню своей «Страны смеха» Франс нашел в чащобе, которой, если уж на то пошло, и вовсе не полагалось там быть”.

Нет, это ни в какие ворота. Пока Анна заводила меня в глубь Шервудского леса 47, я перебрал еще несколько вариантов вступления, но в итоге сдался. Собаки без устали гонялись друг за дружкой. Анна шагала футах в десяти передо мной, и я смотрел то под ноги, то на ее симпатичную попку.

– Я все жду, когда же выскочат Ганзель и Гретель 48.

– А если дикий волк?

И мысли унесли меня в то время, когда отец вместе с Хемингуэем ездил на охоту в Африку. Его не было два месяца – а когда вернулся, мама не пустила его в дом со всеми этими носорожьими головами, шкурами зебр и прочей всячиной, которую он хотел развесить на стенах.

– Вот оно.

Если я ожидал увидеть домик-пряник с дымом из трубы, пахнущим овсяным печеньем, то я ошибался. Это была деревянная халупа, кое-как сколоченная и покосившаяся набок, словно к ней прислонился великан. Два окошка; если когда-то в них и были стекла, теперь их заменили сосновые доски крест-накрест. На убогом крылечке не хватало нескольких половиц. Единственная ступенька треснула пополам.

– Смотрите под ноги.

– Вы сказали, что теперь здесь никто не живет, верно?

– Да, это так. Но и когда она была жива, дом выглядел почти так же.

– И кто “она” такая?

– Минуточку, сейчас покажу.

Анна вытащила длинный старомодный ключ и вставила в замок под бурой от ржавчины дверной ручкой.

– Чтобы попасть туда, нужен ключ?

– На самом деле – нет, но лучше так.

Прежде чем я успел спросить, что это значит, она толкнула дверь, и навстречу нам хлынул запах сырости и явного гниения. Анна двинулась было внутрь, но помедлила и обернулась ко мне. Я наступал ей на пятки, и когда она повернулась, мы оказались лицом к лицу. Она отступила на полшага, и мое сердце екнуло, осознав, как близки мы были в эту секунду.

– Постойте здесь минутку, я зажгу лампу. Пол весь дырявый, это очень опасно. Отец однажды так растянул ногу, что мне пришлось везти его в больницу.

Представив дыры в полу, змей и пауков, я зевнул. Обычно я зеваю, когда нервничаю, и оттого люди считают меня или очень храбрым, или совсем тупым. Иногда я не могу остановиться, все зеваю и зеваю. Мне стало смешно: один из величайших моментов моей взрослой жизни – прийти с дочерью Маршалла Франса в дом женщины, вдохновившей его на создание лучшего персонажа моей любимой книги... а я зеваю. Только что мне было страшно, а до того я думал о ее попке – не об Анне Франс, дочери самогo... а о попке Анны Франс. Как вообще биографам удавалось отграничивать свою жизнь от предмета своих трудов?

– Теперь можете войти, Томас, все в порядке.

Стены здесь были оклеены газетами, от сырости и времени ставшими желто-бурыми. Керосиновая лампа и свет из открытой двери делали шрифт похожим на марширующих по стене клопов. Подобным образом “украшали” свои жилища южные испольщики на фотографиях Уокера Эванса 49, но, когда сталкиваешься с этим в реальности, все выглядит еще печальнее и убоже. Посреди комнаты стоял некрашеный деревянный стол, и с обеих сторон к нему были аккуратно придвинуты два колченогих стула. В одном углу виднелась металлическая койка, покрытая серым шерстяным одеялом, вылинявшим в ногах, и с непокрытой тощей подушкой в изголовье. Вот так – ни раковины, ни печки, никаких безделушек, тарелок, одежды на крючках – ничего. Дом затворницы, строго блюдущей пост, или сумасшедшей.