Джонатан Кэрролл - Страна смеха

– Что ты скажешь насчет тридцати пяти долларов в неделю за мой первый этаж, Дэн?

Он скрестил руки на животе и сквозь зубы втянул воздух. Звук получился, как у парового утюга.

– Вы, ребята, собираетесь на какое-то время остановиться в Галене? – Не знаю, может быть, у меня просто паранойя, но его голос звучал явно менее приветливо.

Прежде чем я успел ответить, вмешалась Саксони:

– Вы не подскажете, где нам найти Анну Франс? Мы очень хотели бы написать книгу про ее отца.

Тишина воцарилась поистине гробовая. И на окружающих лицах медленно проявился интерес, стал наплывать на нас, как дым во влажном воздухе.

– Анну? Вы говорите, что хотите написать книгу про Маршалла? – загремел дэновский голос над кухонным шумом, над неподвижностью, над шорохом ветерка, долетавшего неизвестно откуда и так же быстро угасавшего.

Я разозлился на Саксони. Мне хотелось несколько дней побродить по городку и хотя бы немного разведать обстановку, прежде чем объявлять, зачем мы здесь. Недавно я читал статью про одного писателя, только-только начавшего приобретать известность. Жил он в маленьком городке в штате Вашингтон, и, когда кто-нибудь приезжал с расспросами, местные жители держали рот на замке, потому что любили своего писателя и оберегали его спокойствие. Хотя Маршалл Франс и умер, я все же был уверен, что жители Галена не захотят рассказывать о нем. Нет, но такой глупости я от Саксони никак не ожидал. Наверно, переволновалась оттого, что мы наконец здесь.

Дэн отвернулся и проревел одному из своих приятелей:

– Этот тип хочет написать книгу о Маршалле Франсе!

– О Маршалле?

Женщина за столом напротив в голубых джинсах и мужской ситцевой рубашке присвистнула:

– Ты говоришь, о Маршалле?

Мне хотелось забраться на скамейку и объявить в мегафон: “ДА, РЕБЯТА! Я ХОЧУ НАПИСАТЬ КНИГУ О МАРШАЛЛЕ ФРАНСЕ. ВАС ЭТО УСТРАИВАЕТ?” Но я лишь отхлебнул кока-колы.

– Анна!

Я не был уверен, что правильно расслышал. Дэн произнес это так, будто звал ее, а не просто очередной раз повторял имя.

– Что? – раздалось у меня из-за спины, и я чуть было не обделался.

Спиной к Анне Франс я прошел мимолетное чистилище, что предваряет коренной перелом в судьбе. Мне хотелось обернуться, но я не посмел. Как она выглядит, каков ее голос, ее глаза, машинальные жесты? Я вдруг осознал – на этих захолустных посиделках,– что ближе, чем сейчас, не окажусь к Маршаллу Франсу никогда в жизни, и осознание парализовало меня.

– К вам можно подсесть? – прошелестел ее голос над моим левым плечом, словно листок на ветру. Я мог бы протянуть руку назад и дотронуться до нее.

– Конечно, Анна, конечно! Эти ребята умирают от нетерпения с тобой повидаться. Они проделали такой путь, из Коннектикута!

Я услышал, как Саксони подвинулась на скамейке, освобождая Анне место, услышал приглушенный обмен приветствиями. И вынужден был наконец оглянуться.

Это была та женщина, что несла коробки с булочками для гамбургеров. Ее черные волосы, короткие и блестящие, были стрижены под горшок и закрывали уши, так что виднелись только мочки. Маленький симпатичный носик вздернут, а разрез серо-зеленых глаз чуть ли не восточный. Пухлые губы отливали пурпуром, и я был уверен, что это их естественный цвет, хотя иногда они становились темно-лиловыми, будто бы она сосала какие-то цветные леденцы. На ней был белый плотницкий комбинезон, черная футболка, никаких украшений и черные резиновые вьетнамки. В целом – модная, чистенькая моложавая домохозяйка со Среднего Запада. Где же, черт возьми, этот персонаж Чарльза Аддамса 26, так ярко расписанный Дэвидом Луисом? Анна выглядела в точности как домохозяйка, только что помывшая семейный микроавтобус на станции техобслуживания “Шелл”.

Она протянула мне руку, мягкую и прохладную, моя же была вся в поту.

– Вы Томас Эбби? – Анна улыбнулась и кивнула, будто уже знала, кто я такой, и не отпускала мою ладонь. Я чуть не выдернул руку, когда Анна произнесла мое имя.

– Да, м-м-м, здравствуйте. Как вы...

– Дэвид Луис написал мне, что вы собираетесь приехать.

Я нахмурился. Зачем он это сделал? Если она в самом деле такая Медуза, какой он ее выставил, то, зная, зачем я приехал, еще плотнее законопатит все щели. Я дал клятву при первой же возможности послать Луису гневное письмо на десяти страницах. Ничего удивительного, что все биографы возвращались несолоно хлебавши: при таких-то палках им в колеса Анна имела на старте двадцатимильную фору.