Джоди Пиколт - Хрупкая душа

— Мне н-надо п-и-аомыть рук-ки, — заикаясь, сказала ты.

— Потом помоешь, — отрезал я и поволок тебя обратно на софу. Швырнув тебе на колени трусы, я ринулся в кухню.

Амелия стояла перед плитой, где догорали обугленные блины.

— Я выключила конфорку, — сказала она, кашляя от дыма.

— Спасибо.

Она кивнула и потянулась к столу, где лежали… Не померещилось ли мне? 1(ак и следовало ожидать, Амелия села и взялась за клеевой пистолет. Она уже успела наклеить около тридцати моих керамических покерных фишек на края своего планшета.

— Амелия! — завопил я. — Это же мои покерные фишки!

— У тебя их целая куча. А мне нужно всего несколько штучек…

— Я тебе разрешал их брать?!

— Ты и не запрещал, — возразила Амелия.

— Папочка, — закричала ты из гостиной, — руки!

— Хорошо, — еле слышно выдохнул я. — Хорошо.

Досчитав до десяти, я отнес сковороду к мусорному ведру и вытряхнул содержимое. Раскаленный металлический обод коснулся моего запястья, и я с грохотом выронил посудину.

— Мать твою! — вскрикнул я и бросился к раковине, чтобы остудить обожженную кожу.

— Это я хочу помыть руки, — заныла ты.

Амелия неодобрительно скрестила руки на груди.

— Будешь должен Уиллоу четвертак, — сказала она.

К девяти вечера вы уже уснули, кастрюли были вымыты, а посудомоечная машина издавала негромкое урчание. Я прошелся по всему дому, гася свет, и только потом прокрался в темноту нашей спальни. Шарлотта лежала на спине, прикрыв лицо рукой.

— Можешь не ходить на цыпочках, — сказала она. — Я не сплю.

Я присел рядом.

— Тебе уже лучше?

— Теперь смогу носить платья на размер меньше. А как там девочки?

— Нормально. Вот только пациент Уиллоу, увы, скончался.

— Что?

— Ничего. — Я опрокинулся на спину. — Поужинали бутербродами с арахисовым маслом и вареньем.

Она рассеянно погладила мою руку.

— Знаешь, за что я тебя люблю?

— Ну?

— По сравнению с тобой я такая умница…

Сомкнув руки на затылке, я уставился в потолок.

— Ты больше ничего не печешь.

— Да, но и блины у меня не подгорают, — улыбнулась Шарлотта. — Амелия на тебя настучала, когда пришла пожелать спокойной ночи.

— Я не шучу. Помнишь, ты делала крем-брюле, и шоколадные эклеры, и птифуры…

— Наверное, появились заботы поважнее.

— Ты говорила, что хочешь открыть свою кондитерскую и назвать ее «Помпадур».

— «Конфитюр», — поправила ты.

Я, может, перепутал название, но я помнил, что это такое. Это нечто вроде джема, желе с измельченными и уваренными с сахаром ягодами. Ты обещала однажды приготовить этот самый конфитюр, а когда таки выполнила обещание, то опустила в него палец, прочертила на моей груди дорожку и целовала, пока там не осталось ни единой капли.

— Так обычно и бывает с мечтами, — сказала Шарлотта. — Жизнь вносит свои коррективы.

Я привстал, задумчиво теребя шов на одеяле.

— Мне хотелось, чтобы у меня был свой дом, свой дворик, куча детей. Чтобы можно было время от времени ездить куда-то в отпуск. Хотелось хорошую работу. Хотелось в свободное время быть тренером по софтболу, возить своих дочек кататься на лыжах и при этом не знать по имени каждого долбаного врача в местной больнице. — Я повернулся к ней лицом. — Да, я не могу все время быть рядом с ней, но когда она что-то ломает… Шарлотта, я тебе клянусь: я чувствую это! Я на всё ради нее готов.

Она заглянула мне в глаза.

— На все ?

Я почувствовал, как на нашу кровать всей тяжестью опустился этот иск. Он был похож на слона, запертого в тесной спаленке.

— Это… отвратительно. Как будто мы признаем, что не любим ее, потому что она родилась… такой.

— Мы должны это сделать ради нее. Потому что мы ее любим. Только поэтому я и задумалась о суде. Я же не дура, Шон. Я знаю, что скажут люди: дескать, мне захотелось срубить бабла. Я знаю, что меня будут называть худшей матерью в мире, проклятой эгоисткой и так далее. Но мне плевать, что обо мне скажут, для меня главное — это Уиллоу. Я хочу быть уверена, что она сможет учиться в колледже, купить себе жилье, осуществить все свои мечты. Даже если весь мир меня за это возненавидит. Какая разница, что они подумают, если я сама буду знать, почему я так поступила? Из-за этого мне придется потерять лучшую подругу. Я не хочу потерять еще и тебя.

Когда Шарлотта еще была кондитером (словно в прошлой жизни), я всегда поражался тому, с какой легкостью она тягает пятидесятифунтовые мешки с мукой. В ней таилась сила, с которой я, несмотря на свое могучее телосложение, никогда не смог бы справиться. Я видел мир черно-белым, потому мне на роду было написано стать копом. Но этот иск с жутким названием — вдруг он действительно лишь средство достижения цели? Вдруг то, что кажется абсолютно неправильным со стороны, скрывает в себе абсолютную добродетель?