Роберт Кормер - После Шоколадной Войны

— Смотри, Губер, ладно, я туда не вернусь. Забудь мои слова. Мне кажется, что это был бред.

Губер сдержанно посмотрел на него:

— Ты уверен?

— Уверен, — кивнул Джерри.

Губер смягчился и замедлил шаг.

— Ладно, Джерри. На минуту…

— Я знаю. Это был бред.

«Но нет, не бред. Я возвращаюсь в «Тринити»».

— Ничто не заставит меня туда вернуться…

— Правильно.

«…неправильно. Многое заставляет, но точно не знаю — что».

Теперь его зуб резал до крови десна, убивая адской болью, и рот наполнялся вкусом крови — теплой и приятной на языке. И еще его разбитое колено. Он был разбит весь с ног до головы, но душа была цела.

— Наступает лето, и мы хорошо его проведем. Будем бегать, купаться… — голос Губера завибрировал от волнения, когда он заговорил о наступлении приятного времени года.

Джерри знал, что ему делать — закончить отношения с Губером, постепенно, на протяжении лета. И когда наступит сентябрь, он вернется в «Тринити». Губер об этом не узнает. А Джерри аккуратно уйдет для него в небытие. Такая мысль показалась ему отвратительной, стать незнакомцем для человека, который считает тебя своим единственным другом.

На мгновение Джерри вздрогнул, словно балансировал на краю пропасти, распростершейся между решениями, принятыми с печалью, болью и чем-то еще. Может, с одиночеством? И уж точно с тоской по маленькому миру канадской глубинки с его дядей, тетей и с «Болтливой» Церковью… или начать учиться в «Верхнем Монументе» вместе с Губером, продолжать дружить с ним, снова попытаться играть в футбол, перехватывать мяч, выкрикивать команды и проводить пасс… прощай все это. На какое-то время. Он знал, что так или иначе он вернется назад в Канаду и сходит в «Болтливую» Церковь, и куда-нибудь еще. Он теперь даже не знал куда. Но сначала ему нужно будет вернуться в «Тринити».

— У нас будет замечательное лето, — сказал Джерри, надеясь на то, что Губер не уловит фальши в его словах.

* * *

Он бежал по темным улицам мимо случайных прохожих и бродяг, удивляясь тому, как его ноги стучат по тротуару одновременно с сердцем.

За полумилю до своего дома он услышал звуки. Сначала ему показалось, что они раздаются где-то у него за спиной, или спереди. А затем стало ясно, что слышит их изнутри. Внутри него что-то разрывалось или кричало. Или даже рыдало.

Когда еще он был совсем маленьким, то мать каждый вечер перед сном читала ему детские стихи. И уже позже, когда он начал бегать, делал это под ритм песен, которые знал, и иногда это были обрывки детских стихов.

Ему не хотелось думать о том, что этим вечером он снова предал Джерри Рено, когда вместо того, чтобы помочь ему, корчился на тротуаре, хватаясь за пах. Он не хотел об этом думать, но эти мысли приходили к нему снова и снова, и мысль о том, что Джерри вернется в «Тринити», и о том, как он притворялся перед Губером, что все наоборот. А Губеру туда было не надо, «Тринити» с него было достаточно, с ее издевательствами и предательством. Постепенно, шаг за шагом за это лето он свернет отношения с Джерри. Потому что, черт побери, ему не нужно возвращаться в «Тринити». И он не вернется. Не сможет. Не захочет снова быть предателем.

Он бежал и тихонько напевал:

С этого момента для Оби это уже был не День Ярмарки и даже не День Ужаса, а всего лишь День Дури.

И в качестве «дурня» был сам Превеликий Арчи Костелло. Теперь он брел через территорию школьного двора на парковочную площадку, где был смонтирован аттракцион «Водные Забавы». Оби наблюдал за этой сценой с удовлетворением, какого еще не знал прежде. Вот бы еще и Лаура смогла разделить с ним это зрелище и то, что за ним последует. Арчи шел, высоко подняв голову, несмотря на то, что поверх его белого свитера была большая красная повязка с большими белыми буквами: «ПНИ МЕНЯ». «Дурню» нужно было ходить с этой повязкой целый день, чтобы всем было ясно, что его нужно пнуть, толкнуть, повалить на землю. Это была одна из традиций Дня Ярмарки из тех, что могли позволить братья. Но ещеё никто не успел или не осмелился покуситься на Арчи. Но день лишь только начинался. Ярмарка была открыта лишь час назад.

Оби на безопасном расстоянии наблюдал за тем, как Арчи приблизился к аттракциону «Водные игры». Его приход не вызвал особого оживления, вокруг происходило слишком много всего еще. Школьный двор был полон учащихся, их родителей, младших братьев и сестер. Из развешанных повсюду громкоговорителей ревела музыка, перемешивающаяся с перезвоном металлических колокольчиков. Визг и смех восхищения доносились от «Летающей Карусели». В буфетах на раскаленных плитах в невообразимом количестве шипела пицца, в стаканах пенилась и лилась через край содовая, за раздутыми щеками перемалывались бутерброды, прилавки киосков ломились от изобилия сувениров и безделушек, рукодельной ремесленной выделки и домашней выпечки, и все распродавалось «на ура». Вся прибыль шла в школьный фонд «Тринити». Таким образом, драма Арчи Костелло была лишь малой частью всей развернутой сцены, она ничего не значила для родителей и младших братьев и сестер, но для большинства учащихся «Тринити» она была очень важна.