Роберт Кормер - После Шоколадной Войны

Арчи любил жару, наверное, потому что с ее наступлением остальные себя чувствовали из ряда вон плохо. Они обливались потом, ныли, и вяло шевелились в тяжелом воздухе, словно на ногах у каждого были ботинки из свинца.

У него было много способов уйти от назойливой жары: сохранять хладнокровие, держать себя в руках и не поддаваться эмоциям, побольше лежать, никаких встреч «Виджилса» или его активистов. Его лидерство в этой неформальной организации было очень тонкой вещью. Он знал, и инстинктивно чувствовал, когда созвать очередную встречу, отложить ее и позволить каждому члену «Виджилса» быть предоставленному самому себе. Как и сейчас. Он осознавал, что если царит всеобщий дискомфорт, то не обойти обид на любое дополнительное усилие или задание.

Жара влияла на все происходяще вокруг. Не будучи столь активным, Арчи никогда не терял бдительности — не без того, чтобы всем казалось, что ему не до чего нет дела. Двумя главными объектами для наблюдения были Оби и Картер, которые походили на близнецов. Они оба перемещались, словно в трансе, оба были озабочены собственными мыслями и переживаниями, что само собой подразумевало, что от них вряд ли последуют какие-нибудь глупости или угрозы. Какое-то время Арчи немного опасался происходящего внутри Оби. То ли он тихо вынашивал месть или просто принимал свою судьбу? С Картером было проще. На нем все прочитывалось снаружи: спортсмен с важной походкой превратился в хлюпика, все время оглядывающегося то через левое, то через правое плечо, в «экземпляра» с узкими глазами, словно все время кто-то его преследует. Он быстро проскакивал мимо и ни с кем не общался. Арчи догадывался, что внутри него происходит, и восхищался своими догадками. Надо было дать ему немного повариться в собственных мыслях, как в собственном соку, и лишь затем поджарить его на большом огне. Наступало самое время, чтобы позаботиться о Картере — о предателе, на его собственном пути. Ведь Картер уже сам достаточно намучался после того, что сделал, и лишь одно сладкое прикосновение Арчи могло окончательно добить жертву. В целом, жара во многом устраивала Арчи.

До жары не было дела и Керони.

Он был словно под невидимым колпаком, через который не проникала жара, как и что-либо еще из окружающего его мира, который был без времён года, а значит и без погоды. В атмосфере своего замкнутого мира он продолжал жить, его сознание было ясным и острым, и все это было где-то в стороне от его тела. Он как-то ухитрялся удовлетворять все жизненные потребности, исполняя свои глупые, но необходимые обязанности ученика, сына и брата. И с блеском с этим справлялся, потому что знал, что ему не нужно будет делать это всегда. Он знал, что наступит момент, когда поступит команда, и он начнет действовать.

Дэвида все время тянуло в комнату, в которой стояло пианино. Там было прохладно, окна были зашторены, жалюзи закрыты, и пространство было изолировано от всего остального мира. Дэвид, открыв крышку клавиатуры, искал глазами ноту «до», нажимал ее и чего-то ожидал. Может быть эха? Он не знал.

Он немного боялся пианино, усмешки клавиш в затемненной комнате. Однажды посмотрев на клавиши, поймал себя на мысли, происхождение которой не знал, она прибыла к нему от пожелтевших клавиш или из него самого. Фактически эта мысль была видением. Перед его глазами предстал нож — большой мясничий тесак, которым пользовался его отец, когда много готовил для праздничного ужина в ожидании гостей или для семейного барбекю, устраиваемого во дворе. Он убедился, что тесак лежит на месте, в специальном выдвижном ящике вместе с другой кухонной утварью. Он коснулся блестящей поверхности ножа, провел пальцем по кромке лезвия, и объявил: «Да, это то, что нужно». Он не знал, кому это сказал. Но было ясно, что кто-то что-то от него услышал, отчего ожидаемая команда показалась еще ближе.

На дворе стояла жара, а Дэвид Керони все ждал и ждал сигнала. Он знал, что скоро такой сигнал поступит, и не возражал против ожидания, как и против самой жары. Каждый день он входил в прохладную комнату и останавливался у пианино — в ожидании.

В жару Эмил Джанза всегда становился грубым. В общем-то, таким он был всегда, но зной только усиливал эту его черту. В жаркую погоду девушки украшали себя тонкими платьями и прозрачными блузками без рукавов. На них могли быть короткие юбки или шорты, которые подчеркивали фигуру и красиво выделяли округлые формы груди.

Грубым его делало и многое другое. И все больше и больше замечал за собой, что со временем в нем что-то происходило. Например, во время игры в футбол он мог подарить кому-нибудь из команды соперников синяк под глазом, грубо его толкнуть или опрокинуть, и при этом получал потрясающее сексуальное наслаждение. Иногда он участвовал в драках на автостоянке возле школы, ведь в «Тринити» процветало рукоприкладство, и это его возбуждало. Первый раз он почувствовал такое сексуальное возбуждение прошлой осенью, когда перед ним на боксерском ринге стоял Рено, и даже раньше, когда избивал его в роще за школой, и это были самые прекрасные моменты его жизни.