Харуки Мураками - Норвежский лес

В семье, говорит, разлад. Родителей не любит, они ее — тоже. У отца есть любовница, дома он почти не появляется. Мать в полубезумном состоянии, сама не своя. Почти каждый день — побои. Домой возвращаться не хочется. Говорит и слезами заливается — накопила, видимо, в своих прекрасных глазах. При виде такого сам господь бог расчувствуется. Я ей говорю: «Если тебе так неприятно возвращаться домой, можешь приходить ко мне и в другие дни, кроме занятий». А она прижалась ко мне и говорит: «Честное слово, простите. Если бы не вы, прямо и не знаю, как мне быть. Не бросайте меня. Если и вы меня бросите, мне больше некуда идти».

Ну что тут поделаешь? Глажу ее по голове, успокаиваю. «Хорошо, хорошо», — говорю. А она тем временем обвила меня руками и ласкает. Чувствую — а со мной что-то странное происходит. Все тело будто пылает. Ну еще бы: обнимаюсь вдвоем в постели с красивой девочкой, будто с обложки журнала, и девочка эта гладит меня по спине. Да так чувственно, что мой муж ей и в подметки не годится. И я понимаю, что с каждым ее движением мое тело млеет все сильнее, настолько мне хорошо. Очнулась — а она уже сняла с меня блузку, расстегнула бюстгальтер и ласкает мне грудь. Тут я наконец-то поняла: она — лесбиянка. Со мной так уже однажды поступали. Старшеклассница в школе. «Прекрати, — говорю, — отстань».

«Прошу вас, хоть немного. Мне очень одиноко. Я не вру. Правда, одиноко. Никого, кроме вас. Не бросайте меня», — говорит она, а сама берет мою руку и прикладывает к своей груди. И грудь эта — очень хорошей формы, прикасаешься — и прямо кровь в голову. И я это понимаю, притом что сама женщина. Не зная, что делать, я, как дура, лишь повторяю: «Прекрати, что ты делаешь?» Не знаю, почему, но меня как парализовало. Тогда, еще в школе, я смогла увернуться. А на этот раз не удалось — тело совершенно не слушалось. Она взяла меня за руку и начала ею ласкать себе грудь. Нежно покусывала и лизала мои соски, а другой рукой гладила спину, живот, бедра. Мне до сих пор не верится, что в полутемной спальне тринадцатилетняя девочка буквально раздела меня догола, — когда я уже ничего не соображала, постепенно сняла с меня всю одежду, ласкала и унижала меня. А я — как дура… Будто меня уже околдовало. А она, присасываясь к моей груди, все повторяла и повторяла: «Одиноко. Только вы. Не бросайте. Правда, одиноко…» А я: «Прекрати, прекрати…»

Рэйко умолкла и закурила.

— Знаешь, я впервые в жизни рассказываю эту историю мужчине, — сказала она, глядя мне в глаза. — Считаю, что тебе стоит знать, вот и рассказываю. Хоть мне и стыдно.

— Извините, — сказал я. А что еще тут скажешь?

— Чуть погодя ее правая рука спустилась ниже. И поверх трусов коснулась того места. А я-то… у меня там все было уже влажным. Вот стыдоба… Ни до, ни после того у меня не было так влажно. Честно говоря, до тех пор я не считала себя сексуально активной. И прямо обалдела, когда со мной произошло такое. Затем ее нежные и тонкие пальцы проникли под трусы. И… думаю, сам понимаешь. В общем, что было дальше — у меня язык не поворачивается сказать. Особенно по сравнению с грубыми пальцами мужчины… Нет, правда — как будто щекочут перышком. Тут-то у меня крышу чуть не сорвало. Но совершенно поплывшими мозгами я осознавала: допустить этого нельзя. Один раз позволишь — и будет продолжаться бесконечно. Такую тайну голова моя не выдюжит. Подумала о ребенке: что если дочь застанет меня за этим делом? По субботам она до трех бывала в гостях у моих родителей, но вдруг что-нибудь случится, и она вернется домой? Что делать-то? Я собрала в кулак все свои силы, поднялась и крикнула: «Прошу тебя, прекрати!»

Но она не останавливалась. Сняв с меня трусы, она сосала меня. Я от стыда не позволяла такое делать даже собственном мужу, а тут какая-то тринадцатилетняя пигалица вылизывает мне там все своим языком. Ну что тут делать? Хоть плачь… И вместе с тем — блаженство, как в раю.

«Прекрати!» — крикнула я еще раз и ударила ее по лицу. Наотмашь. Разбила губу. И она перестала наконец-то, поднялась и уставилась на меня в упор. Представляешь: мы с ней, обе голые, стоим на кровати и смотрим друг на друга в упор. Ей тринадцать, мне тридцать один… Правда, мое тело не идет с ее телом ни в какое сравнение. До сих пор хорошо его помню. Мне и тогда не верилось, что это — тело тринадцатилетнего ребенка, а сейчас — подавно. Поставь нас рядом, я покажусь такой уродиной, что хоть с тоски вой. Нет, правда.

Сказать мне было нечего, и я промолчал.

— «Ну почему? — спросила эта девочка. — Вы ведь тоже это любите? Я знала с самого начала. Ведь любите? Я знаю. Сознайтесь, так приятней, чем с мужчиной? Я же видела, как было влажно. Я сделаю еще лучше. Намного лучше. Правда. Станет так хорошо, что все тело размякнет. Идет? Ну?»