Харуки Мураками - Норвежский лес

— А я желаю не только этого, — сказал я.

— Но связываясь со мной, ты испортишь себе жизнь.

— Ничего я не испорчу.

— Но ведь я могу так и не поправиться. И что — ты будешь меня ждать? Сможешь ждать меня и десять, и двадцать лет?

— Ты слишком многого боишься, — сказал я. — Мрака, горьких кошмаров, силы умерших людей. А тебе нужно только забыть все это. Стоит лишь забыть — и ты непременно поправишься.

— Если получится забыть, — кивнула Наоко.

— Давай будем жить вместе, когда ты выйдешь отсюда? — предложил я. — Тогда я смогу защитить тебя от мрака и кошмаров. Не будет рядом Рэйко — смогу тебя обнять, когда станет невмоготу.

Наоко еще теснее прижалась к моей руке.

— Хорошо, если так получится, — только и сказала она.

Мы вернулись к кафе без нескольких минут три. Рэйко читала книгу и слушала второй концерт Брамса для фортепиано. Брамс на безлюдной бескрайней поляне — это было нечто. Рэйко насвистывала партию виолончели из третьей части.

— Бакхаус и Бом, — сказала она. — В молодости заигрывала эту пластинку до дыр. Она и вправду в конце концов заездилась. Я только успевала переворачивать. Стерлась, будто наждаком.

Мы с Наоко заказали горячий кофе.

— Наговорились? — спросила Рэйко у Наоко.

— Еще как, — ответила та.

— Потом расскажешь… какой он у него.

— Мы ничего такого не делали, — покраснела Наоко.

— Что, правда? — спросила Рэйко теперь у меня.

— Нет.

— Скукота, — разочаровано сказала Рэйко.

— Точно, — поддакнул я, прихлебывая кофе.

Ужин напоминал вчерашний. Ни общий дух, ни голоса, ни лица людей не отличались ничем — другим было только меню. К нам присоединился мужчина, который вчера разглагольствовал о секреции желудочного сока в невесомости. На этот раз его волновала тема соотношения размера мозга с его функциями. Поедая нечто, именуемое «соевым гамбургером», мы внимали рассказу об объемах мозга Бисмарка и Наполеона. Мужчина отодвинул в сторону тарелку и нарисовал в блокноте мозг. Затем, посокрушавшись, что не совсем правильно вышло, перерисовал еще раз. Покончив с художествами, он аккуратно сложил картинку в карман халата и вернул ручку в нагрудный карман, из которого теперь выглядывали три ручки, карандаш и линейка. Доев, он повторил вчерашнее:

— Какие здесь чудные зимы. Непременно приезжайте, когда выпадет снег, — и ушел.

— Он врач или больной? — спросил я у Рэйко.

— А сам как считаешь?

— Даже представить не могу. В любом случае, на нормального человека он не похож.

— Врач. По фамилии Мията, — сказала Наоко.

— Но он самый чудной в этих краях. Могу поспорить, — добавила Рэйко.

— Дежурный привратник Оомура еще безумнее, — продолжала Наоко.

— Этот действительно ненормальный, — кивнула Рэйко, нанизывая на вилку брокколи. — Каждое утро беспорядочно размахивает руками — так он делает зарядку — и вопит всякий вздор. А еще до Наоко здесь работала бухгалтером женщина по фамилии Киносита. Так она пыталась покончить с собой — на почве невроза. А медсестру по фамилии Токусима в том году уволили из-за пьянства.

— Получается, больные и персонал могут запросто поменяться местами, — удивился я.

— Именно, — взмахнув вилкой, поддакнула Рэйко. — Кажется, ты начинаешь понимать структуру этого мира.

— Кажется, — сказал я.

— Наше самое нормальное качество, — подытожила она, — в том, что мы сами понимаем, что мы — ненормальные.

Вернувшись в комнату, мы с Наоко начали играть в карты, а Рэйко опять принялась репетировать Баха.

— Когда ты завтра уедешь?

— После завтрака. В десятом часу придет автобус — последний, чтобы я успел к вечеру на работу.

— Жаль. Пожил бы еще немного.

— Поживу — глядишь, останусь навсегда, — рассмеялся я.

— Держи карман. — И Рэйко, обращаясь к Наоко, воскликнула: — Надо же сходить к Ока за виноградом! Совсем вылетело из головы.

— Вместе сходим? — предложила Наоко.

— Ничего, если я позаимствую у тебя Ватанабэ?

— Сколько угодно.

— Это будет наша с тобой вечерняя прогулка, — взяв меня за руку, сказала Рэйко. — Вчера не хватило самую малость. А сегодня все до ума доведем.

— Ну и как хотите, — фыркнула Наоко.

На улице дул холодный ветер. Рэйко надела на майку светло-голубую кофту и засунула руки в карманы брюк. Она разглядывала небо, принюхивалась, как собака, а потом сказала:

— Дождем пахнет.

Я тоже принюхался, но ничего не почувствовал. По небу плыли облака, закрывая тенями луну.