Джоди Пиколт - Дорога перемен

Мама улыбается и убирает марлевую повязку с моей груди.

— Мне не верится, что тебе всего пятнадцать, — бормочет она.

Она касается пальцами моей груди. От маминых прикосновений раны начинают затягиваться. Мы молча наблюдаем, как кожа срастается и синяки исчезают. Но шрамы все равно останутся.

Когда он среди ночи входит в комнату, я его жду. Он единственный, кто не навещал меня с тех пор, как я пришла в сознание. Сначала дверь едва заметно приоткрывается, потом я вижу свет фонарика; когда дядя Джоли подходит к моей кровати, я уже знаю, куда мы держим курс.

— Если выедем сейчас, у нас будет уйма времени, — говорит он, — и никто не узнает, куда мы ездили.

Он на руках относит меня к старому голубому грузовичку, который уже несколько недель не заводили. Поставив рычаг передач в нейтральное положение, он толкает автомобиль от дома, вниз по пригорку. На меня он набросил накидку — оранжевую с розовыми помпонами, привет из семидесятых. Между нами на потрескавшемся кожаном сиденье расположился термос с черным кофе и овсяными кексами с изюмом.

— Мне кажется, ты еще не пришла в себя.

Когда я качаю головой, он включает «дворники». Нажимает на кнопку, чтобы взбрызнуть стекла водой из стеклоочистителя. Струя летит через крышу на багажник. Бьет, как водяной пистолет.

— Хватит, — говорит Джоли.

Он красив, но какой-то поблекшей красотой. У него на висках вьются волосы, даже если он только что подстригся. Первое, что замечаешь на его лице, — расстояние между глазами. Оно настолько узкое, что он похож либо на представителя монголоидной расы, либо на очень умного человека — все зависит от того, под каким углом смотреть. А потом обращаешь внимание на его губы — пухлые, как у девушки, и розовые, как циннии. Если взять мой любимый снимок Мэла Гибсона, сложить его и спрятать в карман джинсов, а потом прокрутить в машинке и высушить — снимок, который в результате окажется у вас в руках, будет мягче, потертым по краям и не таким впечатляющим. Дядя Джоли.

Светает, когда мы пересекаем границу Нью-Гэмпшира.

— Я мало что помню, — признаюсь я. — Бóльшую часть пути я просидела в кузове грузовика.

— Дай угадаю, — говорит дядя Джоли. — В рефрижераторе?

Он вызывает у меня улыбку. Когда отец с Сэмом нашли нас, температура у меня была сорок.

Дядя Джоли немногословен. Он понимает — мне сейчас не до разговоров. Время от времени он просит налить ему чашечку кофе. Я наливаю и пою его, как будто это он болен.

Мы минуем коричневый дорожный знак, на котором схематически изображена территория Уайт-Маунтин.

— Красиво здесь, — говорю я. — Как считаешь?

— Тебе кажется, что это красиво? — спрашивает дядя.

Вопрос застает меня врасплох.

Я окидываю взглядом вершины и водостоки. В Южной Калифорнии ландшафт равнинный и не таит в себе никаких сюрпризов.

— Да.

— В таком случае так и есть.

Мы едем по дорогам, которые я никогда не видела. Сомневаюсь, что это вообще можно назвать дорогами. Они змеятся через лес и больше напоминают колеи, которые оставили лыжники, а не автомобильный путь, но так мы можем сократить дорогу. Грузовичок скачет по колдобинам, расплескивая кофе и катая по сиденью нетронутые кексы. Мы оказываемся на заднем дворе дома, где живет мать Хадли, — его я не узнать не могу. Мы оставляем машину как искупительную жертву на крошечном пятачке между домом и горой Обмана.

— Я рада, что ты смогла приехать, — говорит миссис Слегг, открывая дверь. — Слышала, ты заболела.

Она обнимает меня и провожает в свою уютную, вкусно пахнущую кухню. Я сгораю от стыда. У нее сын погиб, а она беспокоится о моих царапинах.

— Примите мои соболезнования. — Я запинаюсь на словах, которые мне велел сказать Джоли. — Соболезную вашей потере.

У матери Хадли удивленно распахиваются глаза, как будто она меньше всего ожидала услышать что-либо подобное.

— Милая, но ведь это и твоя потеря. — Она опускается на стул со спинкой, который стоит около меня. Накрывает своими пухлыми пальцами мою ладонь. На ней синий халат и яркий фартук с аппликацией с изображением малины. — Я знаю, что вам двоим нужно. И о чем это, интересно, я думаю? Вы приехали из самого Массачусетса, а я сижу как квашня.

Она открывает хлебницу и достает свежие рулеты, жареные пирожки и пирожные с кунжутом.

— Спасибо, миссис Слегг, но я не хочу есть.

— Можешь называть меня мама Слегг, — перебивает она. — И неудивительно. Взгляни на себя! Ты совсем крошка. Тебя, наверное, даже ветром сносит, где уж выдержать такую боль.