Эйсукэ Накадзоно - СВИНЕЦ В ПЛАМЕНИ

Тотчас Куросима услышал лёгкий стук в железную дверь напротив и голос: «Куросима-сан! Куросима-сан!» И, подняв голову, он, к своему удивлению, увидел прильнувшего к дверной решётке маленького китайца Чэнь Дун-и — старосту китайского этажа.

Чэнь Дун-и, выходец с Тайваня, приехал в Иокогаму во время войны и по-японски говорил не хуже японца. Отбыв годичный срок за торговлю наркотиками, он был направлен в этот лагерь. В соответствии с приказом управления по делам въезда и выезда за границу иностранцы, проживающие в Японии, но отбывавшие тюремное заключение или каторжные работы сроком свыше одного года, подлежали принудительной высылке. С тайваньским консульством в Японии власти начали переговоры о возвращении Чэня на родину. Тайванцы стали было говорить о том, что их правительство у себя уже докончило с наркотиками, что у них-де теперь народу предоставлены гражданские права и, Чэнь Дун-и, конечно, может получить тайваньское подданство. При этом они намекали на некоторую ответственность японского правительства за то, что Чэнь стал преступником. Но в конце концов они так и не приняли его, сославшись на то, что в условиях военного времени жандармские власти не выдают подобным лицам разрешения на въезд в страну. Чэнь Дун-и мечтал по возвращении на родину начать новую жизнь, но его мечты так и не сбылись. Поэтому он вот уже два года находился в лагере и стал тут одним из старожилов.

— Что тебе? — спросил Куросима, выйдя из вахтёрской будки и приближаясь к железной двери.

— Душно! Невозможно спать, — сказал Чэнь, в изнеможении разводя руками и тяжело дыша. По его голой груди струился пот.

— Ничего не поделаешь, жара. Наверное, во всём Камосаки никто не спит. Да и не только в Камосаки, а от Иокогамы до Токио.

— Да ведь вонь-то какая!

— Придётся потерпеть. Все терпим. С заводом ведутся переговоры.

— А шум внизу слышали? — криво усмехнулся Чэнь, пытливо вглядываясь в лицо Куросимы.

— Слышал. Но это просто ссора приятелей. Дерек их, кажется, быстро утихомирил.

— Ссорятся-то они между собой, но хочется им поссориться с японцами. Едят повкуснее нашего, вот у них и силы есть!

— Это что — насмешка?

Расходы на питание азиатов, содержавшихся в лагере, составляли 90 иен в день на человека. А на американцев и европейцев расходовалось по 140 иен. Кроме того, большинство получало ещё помощь от консульств и пароходных компаний, до 1 000 иен в день, включая стоимость предметов первой необходимости. Таким образом, они получали превосходное питание на 800–900 иен в день. Правда, китайцы имели побочный заработок: они клеили бумажные мешочки и за это получали в месяц около 1 400 иен, но этих денег едва хватало на табак, так что им приходилось довольствоваться одной лагерной баландой. В самом начале, когда Куросима был назначен ответственным за китайцев, он не мог согласиться с подобной несправедливостью и составил специальную докладную записку, в которой предлагал повысить казённые расходы на питание китайцев хотя бы до 140 иен на человека в день. Но ему разъяснили, что бюджет составляется с учётом бытовых привычек того или иного народа, и из его затеи ничего не вышло.

С тех пор Куросима испытывал чувство стыда и неловкости, когда кто-нибудь касался этого больного вопроса.

— Шум может перекинуться и наверх… — продолжал Чэнь Дун-и.

— А что, похоже на то? — спросил Куросима, всматриваясь в тускло освещённый коридор за спиной Чэня. В безлюдном коридоре, где были расположены четыре камеры, по-прежнему стояла мёртвая тишина.

— Да, похоже, — ответил Чэнь, — я не такой силач, как Дерек. Я не смогу их сдержать.

— Зато у тебя хорошая голова.

— В таких делах головы мало.

Чэнь просунул руку через решётку и пошевелил пальцами в знак того, что за своё донесение хочет получить деньги.

Куросима поморщился, но сразу полез в карман, вытащил нераспечатанный конверт и протянул китайцу. Ведь и информацию о Фукуо Омуре можно получать только от Чэня.

— И Омура не спит? — спросил Куросима.

— Не спит. Всё что-то бормочет.

— Хм!

— Он ведь чокнутый! Если начнётся заварушка, он наверняка озвереет. — Чэнь вдруг стал прислушиваться, у него изменилось выражение лица. С лестницы послышались чьи-то мерные шага. — Это идёт сменять вас Соратани-сан, — быстро проговорил Чэнь, отпрянув от двери. — Я его боюсь. Спокойной ночи.

Вернувшись в комнату отдыха охраны, Куросима снял китель и пояс с висевшим на нём браунингом и растянулся на циновке. Циновка была липкой от пота и засалена, словно на ней постоянно спали нагишом. Куросима с завистью посмотрел на сладко храпевшего рядом охранника. Он решил ещё раз заглянуть в свою записную книжку и потянулся к кителю, но оказалось, что книжки в кармане нет. Наверное, оставил там, в вахтёрской. Наспех сунув ноги в резиновые дзори [4] Дзори — род сандалий (япон.) . , он в одной нижней рубашке выскочил из комнаты отдыха. Там сейчас Соратани. Если он и полезет в книжку — плевать! Нечего такого в ней нет. Но всё же мысль, что кто-то будет листать его книжку, была неприятна.