Мария Свешникова - Fuck’ты

Около получаса я ходила по улице и слушала радио. Я вообще дурочка и люблю задавать вопросы. И волна FM отвечает мне словами и музыкой, которую я понимаю так, как хочу понимать. Вот такая фантасмагория. А как иначе? Попала на get out right now. Leave. Да, на улице действительно холодно.

Охранник помог снять тяжелое пальто, вместе с ним соскочил и джинсовый пиджак. Туда ему и дорога.

Если вы не были в «На лестнице», то вы, наверное, ничего не потеряли, хотя не мне об этом говорить. И не вам об этом судить.

Макс сидел на дальнем диване и пил что-то красное, но не вино. Из бокала для коньяка, но не коньяк, без трубочки, но не коктейль. Что-то кровавое, одним словом.

— Я знал, что ты придешь.

Села.

— Почему?

Встала поправить платье.

— Ну а почему бы тебе было не прийти?

Я опять села и заказала мохито.

— Что ты пьешь?

— Хочешь? — он протянул мне свой бокал.

Но это уже было слишком.

— Нет. Я не пью из чужих бокалов. И не докуриваю сигареты. И не пользуюсь чужой косметикой. И не читаю чужие книги, а покупаю такие же.

— Ну как хочешь… Слушай, а я же тебе нравлюсь, — уже мягким, но достаточно дерзким голосом сказал он и улыбнулся. Как я улыбаюсь бабушке, когда она спрашивает у меня, почему в ванной моется некоторое тело, мужское по природному рассмотрению.

— И не отрицай, я все равно не поверю, — добавил.

Он взял мою руку и посмотрел на ногти… Я вспомнила про Elle и французский маникюр. Макс двумя руками провел по моей ладони и опустил обратно на по-нью-йоркски деревянный стол. Уже не отпуская.

— Кушать хочешь? — и опять улыбнулся.

Он выдавал любой выбор за единственно верный, не давал сказать ни слова, говорил за меня, называя процесс телепатией. Я давно не испытываю дрожи в коленках при общении с мужчинами, а здесь все иначе.

— А кто ты?

Он засмеялся, как будто я спросила у министра по делам печати, сколько стоит «вот эта булочка».

— Я, — гордо ответил он, — и больше никогда не задавай этих вопросов.

— Armani. Aqua di Gio.

— Тонко. Так ты живешь ароматами?

Он курил красный Marlboro, пользовался Siemens’ом и водил BMW, видимо, любил что-то из современного, но неизвестного. Много занимался сексом и любил кино. По-другому и другого я не знала. Пока.

— Ты мне понравилась еще на похоронах, но ты зачем-то ушла, просто испугалась и ушла. Чего ты побоялась, маленькая?

— Ты задавал лишние вопросы.

— Лишних вопросов не бывает. Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

Молчание.

— Серьезно?

— Как инфаркт.

— А мне тридцать шесть.

То есть когда я ходила под стол пешком, он раздевал на этих столах молодых девушек, когда я учила алфавит, он осваивал кибернетику, а когда я дошла до столов и секса, он, наверное, уже трижды как был женат. Но детей у него нет. Он не отец. Это невооруженным глазом видно.

Мне принесли мохито. Холодный до мурашек и капель итога конденсации на странном икеевском стекле. Я хотела отнять свою правую руку от стола и пододвинуть стакан, но он не отпускал, а сам переместил коктейль ближе ко рту и поднес трубочку к моим губам.

А совсем рядом, в пятнадцати домах отсюда, угрюмый и ненадушенный Романович сидит за компьютером и, как всегда, что-то стирает, что-то набирает и стирает опять. А может, просто ходит по квартире с чашкой чая. И не звонит.

Я сделала глоток ледяного мохито. В трубочке застряла косточка лайма.

— Я вспомнил. Я видел тебя здесь почти два года назад. Я сидел за соседним столом с Кирой, а ты, в голубом свитере, пила шампанское с какими-то обычными людьми и не знала, что есть я, а я не знал, что есть ты.

— А к чему ты это сказал?

— К тому, что мы не случайно встретились. Поверь. — И добавил: — Хочешь кушать?

— Нет. Я мало сплю и почти ничего не ем, — я впервые улыбнулась. И даже искренне.

— У тебя ямочки на щеках.

— Вот так вот! Просто моя мама занималась сексом во время беременности.

Он все также держал мою руку.

— Скажи, а что будет завтра? — спросил странным голосом Макс.

— А завтра я пойду смотреть на офорты Сальвадора Дали, и будет суббота, и будет тепло. Или холодно.

— Или пойдет снег. И тогда я пойду с тобой.

Он отпустил мою руку, и я пошла в уборную.

Тогда еще красный, квадратно-кафельный, общий для нас, них и всех, туалет открыл мне свои двери отсутствием очереди. Я немного опрокинулась руками и весом верхней части тела на несколько сумбурную и угловатую стальную раковину и посмотрела в зеркало. А в нем открылась дверь. И вошел он, и таким же железным голосом произнес: