Мария Свешникова - Fuck’ты

— Я просто выкурю сигарету и мы поедем обратно. — Я стала изучать окна, выбирая те, что больше по душе. — Здесь живет девушка человека, в которого я иногда влюблена.

Таксист рассмеялся и переключил волну.

Это была обратная сторона жизни Алека, битву с которой я проиграла уже давно.

Я не ревную, мне просто дико больно, настолько дико… и оттого признаю, что я — наивно одинокий человек. Когда хочу спать — вечно признаюсь сама себе в очередном грехе.

Через час после прибытия я сомкнула глаза, и, как это обычно бывает, меня разбудил звонок, и этот номер не был записан в моей телефонной книжке.

— Эй, я же тебе нравлюсь! А ты мне…

Черт, на улице идет снег, утром же дождь был — вот чудеса на виражах!!! А еще пульт от телевизора кнопочками отпечатался на моей щеке.

— А я сплю.

— А ты не спи.

— …

— Давай в три у входа в «Пушкинский».

— Посмотрим, — сказала я, вспоминая про такого персонажа, как Кирилл, который все-таки был обременяющим фактором сего мероприятия.

— Вместе и посмотрим.

Мне так хорошо лежалось на лопатках, не хотелось переворачиваться на другой бок и просыпаться, если это все был сон.

— Давай.

Он просто повесил трубку, экономил деньги на безлимитном тарифе. И мне это нравилось.

Вообще по субботам евреи не включают свет дома. Но ни к одному из моих это не относилось. Мы всегда сидели в полной иллюминации, чтобы лучше видеть мимику и тело.

Хочу в детство, на дачу, чтобы пахло бабушкиными щавелевыми щами, а дедушка старой алюминиевой косой ровнял поляну и чтобы потом мы с братьями граблями собирали траву в маленькие стога. По выложенной камнями дорожке пройти вдоль кустов смородины и сорвать пару полуспелых ягод, надкусить каждую и выплюнуть, а потом поднять покрашенный в бордовый подоконник и достать ключ. Открыть дверь и забраться на второй этаж, и сквозь огромные окна террасы смотреть на сосны и чужие участки, и, пока снизу доносятся запахи летней еды, изучать старый черно-белый телевизор, крутить тугие ручки и думать о том, сколько людей живет по ту сторону странного выпуклого стекла. А потом бабушка нальет суп, мы помоем руки белым мылом, дедушка будет за что-то ругать, а все остальное — это пустое.

Жаль, что сейчас я уже знаю, что Останкинская телебашня имеет фаллическую форму, телеведущие живут дома, а не в телевизоре, и что все дело в хромокейных павильонах. И никакой романтики нет в бетакамах.

Вся в белом: свитере, брюках, со снежными ногтями — я приехала на встречу. Он сидел на лавочке возле музея и курил. Когда от меня до него оставалось метров пятнадцать, я остановилась и набрала его номер.

— А ты где?

— Ты знаешь, где я!

Не сработало. С ним вообще все не так, как со всеми. И моего старого доброго еврейского друга с фамилией на букву «Р» жалко.

— Давай не пойдем в музей. Я его знаю наизусть, а офорты — это не картины. Это дополнительный маркетинговый ход. Что-то вроде нижнего белья.

— А что ты имеешь против нижнего белья?

— Да я только за… Ты только это… Ничего такого не подумай.

— А куда мы поедем?

— Не знаю.

— И я не знаю, — уныло сказала я и села на скамейку рядом с ним. — А откуда ты знал Киру?

— Мы с ней встречались.

Бах. Моцарт. Шуберт. Реквием по ушам.

— Как это?

— Ты что, не знаешь, как люди встречаются? Я не самый лучший человек, и зря ты сейчас здесь.

— Кто? Я?

— А у тебя есть молодой человек?

— Наполовину.

То есть Романовичу я даю полбалла, а Кирилл, который, по сути вещей, должен был получить единицу, округлился до нуля.

— Ты его ревнуешь?

— А должна?

— Перестань отвечать вопросом на вопрос!

— Почему?

— Вот скажи мне. Ты пишешь очередную статью или рассказ в журнал. Откуда ты берешь сюжет? Из пальца высасываешь?

— Из жизни. А откуда ты знаешь про то, что пишу?

— Из статьи про французский маникюр. А этот разговор потом окажется на страницах очередной беллетристики?

— Может быть. Что ты творишь? Мы встретились посмотреть офорты Дали, а ты засыпал меня непонятными вопросами, на которые нет ответов. Что происходит?

Он рассмеялся и обнял меня:

— Да, ладно тебе, я же шучу. Просто ты мне очень нравишься.

Я смотрела на него: в темно-серой куртке «1881», джинсах, вместо страз украшенных странными манерами шутить.

— Скажи, а ты еврей?

— Ну, есть такое дело. А что, заметно?

— Да нет. Так, пальцем в небо.

— А еще я женат.

А еще шел снег и пушистыми паклями падал на мокрый асфальт.