Алекс Престон - Кровоточащий город

— Чак, это мой брат, Кристос. Кристос, познакомься, это Чак.

— Рад знакомству, Чак. У меня был друг, его тоже Чаком звали. Бешеный, сучара. Теперь овощ. — Он перекрестился жирными пальцами. Акцент у него ощущался еще сильнее, чем у брата. — Так что, заправимся сегодня по-настоящему? Как в последний раз?

— Это мне нравится. Ты что будешь? — Я поднялся из-за стола.

Кристос показал на водку с тоником, что стояли перед братом, и вытряхнул из пачки сигарету. Когда я протискивался мимо, он похлопал меня по плечу и дружески ткнул кулаком в грудь, а потом тоже потянулся к бару и, заказав бутылку шампанского, положил на липкую стойку две хрустящие бумажки по пятьдесят фунтов.

— Запивать же чем-то надо, — рассмеялся Кристос. — Начинаю нервничать, если нет под рукой шампанского. Даже в такой вот дыре.

Мы вернулись за столик, и братья тут же начали орать друг на друга на греческом. Спорили ли они всерьез? Не знаю. Потом Яннис вдруг расцвел, подался вперед и сжал пальцами подбородок брата.

— Ты имей в виду, этот парень тот еще фрукт. Ты с ним поосторожнее. И к дамочкам подход знает. Я у него всему научился.

Кристос ухмыльнулся, и мы сдвинули бокалы. Висевшие на стенках пузырьки устремились вверх, в прокуренную атмосферу паба.

Высокий блондин с подкрашенными волосами и бледно-зелеными глазами вошел в зал, картинно закурил, подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и лишь затем направился к нашему столику и обнялся с Кристосом, который едва ли был ему по грудь. На незнакомце был облегающий черный костюм, белая рубашка и черный галстук, остроносые туфли и черный лакированный ремень из крокодильей кожи. С Кристосом он затараторил на итальянском, сопровождая речь широкими круговыми жестами, при которых пальцы то собирались в щепотку, то разлетались, словно от взрыва.

Устроившись рядом со мной, блондин протянул руку. По-английски он говорил с резким акцентом, выдавая свои корни характерным растягиванием гласных. Угостив меня сигаретой из мятой пачки «Лаки страйк», он небрежно откинулся на спинку стула и оглядел тесный полутемный паб.

— Я — Лоренцо. Но ты называй меня Энцо. Я — друг Янниса. Учились в одной школе в Швейцарии. Сент-Галлен. Знаешь такую?

— Боюсь, что нет. Меня зовут Чарли. Чарли Уэйлз.

— А, так ты тот самый Чак. Яннис постоянно о тебе говорит. Приятно познакомиться. Тоже получил повышение? Поздравляю.

Некоторое время мы благодушно молчали. Братья продолжали перекрикиваться на греческом. Паб понемногу заполнялся. Первая волна принесла секретарей и агентов по недвижимости, за ними последовали менеджеры хедж-фондов, относительно недавно обосновавшихся в этой части города. Каждая группа держалась отдельно, замкнутым кружком. Мы дымили в их сторону.

— Ну, Энцо. Чем занимаешься? Откуда знаешь Янниса? Сам я о нем знаю мало. На личные темы мы с ним, в общем-то, и не разговаривали. Знаю только, что он из богатой семьи, но кто его отец?

Лоренцо с улыбкой повернулся ко мне, сдвинув к переносице темные брови:

— От сыновей ты многого не добьешься. Эти двое искрят, как фейерверки. У их отца экспертно-консультативная фирма по страхованию грузоперевозок. Человек ужасно скучный. Спустился с гор верхом на козле. В буквальном смысле. В Афинах его никто не знал. Сейчас — большая шишка. Стоит двести или триста миллионов евро. Живет на яхте и занимается главным образом тем, что жалуется на детей с их плейбойскими замашками да отправляет людей куда-нибудь на Филиппины разыскивать пропавшие корабли. Пираты перекрашивают их в Макао, потом гонят вдоль побережья к Малаккскому проливу. Мне такая работа по душе. Я про пиратов. Свежий воздух, приключения. Хороший навар парни имеют. Но эти свои амбиции я пока еще не реализовал. Работаю редактором художественного отдела в «Арене». Днем пытаюсь понять, что надо читающей публике, до которой мне нет никакого дела, а вечерами болтаюсь с успешными и знаменитыми, к которым мне скучно прибиваться. По-моему, в журналах самые несчастные люди собираются. Мне еще повезло — не приходится о деньгах беспокоиться. Отец владеет второй по величине в Италии сетью мобильной телефонии. Для меня главное — статус. Если не получается взять эксклюзивное интервью у горяченькой голливудской старлетки, для меня это смерть. Не слетать на важный футбольный матч за счет фирмы, не попасть за кулисы шоу, куда билеты на вес золота, — вот это для меня настоящее унижение.

Но самое трагичное — люди, с которыми я работаю. У них денег толком нет. Я по крайней мере могу купить себе какое-то удовольствие. Но остальные… Они вынуждены цепляться за фалды знаменитостей. Смотреть в замочную скважину на мир, который закрыт для них навсегда. И это их убивает. Живут в каких-то жалких квартирках, в трущобах, где черт ногу сломит и куда без проводника не доберешься. Каждое утро в подземку и на работу, а потом — вперед, к каким-нибудь тухлым ритм-н-блюзовым горлодерам или тупым звездам из мыльных опер. День пролетел, а ты и не заметил и вот уже сидишь в «тойоте-камри» с полуслепым нигерийцем за баранкой и пытаешься растолковать, как найти тупичок в № 17.