Виктория Косфорд - Amore & Amaretti

Охладите. Растопите оставшийся шоколад на водяной бане. Посыпьте торт оставшимися орехами, затем вылейте сверху шоколадную глазурь и охлаждайте минимум час перед подачей.

Я очень волнуюсь перед встречей с Игнацио. Мне уже доложили, что он ушел из «Ла Кантинетты», встретил женщину, стал отцом и купил собственный ресторан. Но за два года он разорился и теперь снова работает официантом у Джанфранко: одинокий отец восьмилетней дочери, с которой видится дважды в неделю. Я поражаюсь удивительному совпадению: через десять лет мы трое снова оказываемся вместе — спевшаяся троица, которую не разделило ни время, ни расстояния. Это не случайно.

Еще не успев увидеть Игнацио, слышу знакомый голос, и вот он появляется: волосы уложены гелем в острый хохолок, все то же прекрасное лицо, каким я его помню, разве что крепкое тело слегка располнело. Мы обнимаемся, и я делаю шаг назад: неужели он всегда был таким бледным? Джанфранко что-то говорил о его проблемах с алкоголем и злоупотреблении азартными играми, и верно: моего ангелочка Боттичелли окружает аура растраченной красоты. Мне всегда нравилось, что можно встать напротив Игнацио, обнять его за шею и оказаться лицом к лицу; я по-прежнему могу так сделать. Он делает нам эспрессо из кофемашины, которое мы выпиваем одним глотком, после чего я возвращаюсь к своему чизкейку, а Игнацио убегает накрывать на столы. Я разглаживаю лимонный крем поверх основы из крошек печенья, и меня вдруг охватывает странное чувство, как будто я вовсе и не уезжала из Италии, а тот день, когда я уехала, был вчера и плавно перешел в сегодняшний — как фокус с фотографиями, когда поверх старого изображения наносится новое. Я снова примеряю на себя свою «итальянскую» сущность.

В середине приготовления на кухню врывается Джанфранко: мешки под глазами, утренняя угрюмость — и начинает выкрикивать указания поварам, набирать номер на мобильнике, зажав в зубах сигарету под рев кофемолки. С легкой тревогой отправляю торт в духовку — Джанфранко предупредил, что термометр барахлит, — и удаляюсь в один из обеденных залов изучать меню, пока мой шедевр пропекается. Не верится, что я вообще куда-то уезжала.

Через три дня вспоминаю весь свой подзабытый итальянский, и, кажется, даже больше. Каждое утро спозаранку мы с Уильямом садимся на автобус и едем куда-нибудь. Обычно во Флоренцию, хотя однажды в дождь отправляемся в Сан-Джиминьяно с толпами туристов и визжащих школьников под навесом из зонтов. Я снова на маленькой площади, где одиннадцать лет назад зачарованно слушала немецкого флейтиста, отыгравшего весь свой репертуар. Однако непоколебимое желание этого прекрасного маленького городка развивать туризм во что бы то ни стало разочаровывает меня.

Первый день во Флоренции чуть не приносит такое же разочарование. Холод, ливень, самое начало мая — так откуда взялись эти полчища туристов? Я все время обгоняю Уильяма, и мы периодически теряемся. Я жду, когда нахлынут чувства, но ничего не происходит. Может, дело в том, что я тут уже все вдоль и поперек знаю? Почему сердце не щемит от ностальгии? Меня все начинает раздражать, от туристов на комплексном ланче до надменных официантов с их ледяным презрением — раньше такого не было. Я скучаю по лире, валюте, в которой привыкла считать, в отличие от нового евро; мне кажется, что цены неслыханно взвинчены.

Несколько вечеров подряд ужинаем на вилле. Это означает, что нужно как-то себя занять до десяти часов, когда начинают готовить ужин для персонала. В это время года клиентов мало, процесс раскрутки ресторана идет медленно и занимает много времени. Просторные и величественные обеденные залы кажутся слишком шикарными и холодными для двух-трех столиков с гостями, а Игнацио в галстуке-бабочке, нарезающий мясо на тележке, выглядит в этой пустоте странно.

Когда приходит время ужинать, приказываю себе не набрасываться на еду, но мне хочется попробовать все, что стоит на столе. Здесь мягкий сладковатый пекорино, нарезанный дольками, со свежей плоской зеленой фасолью; маринованные сердцевины артишоков в лужице из зеленого масла; божественная пепоза в исполнении Джанфранко — перченое говяжье рагу, которое он делал еще в «Ла Кантинетте»; ломоть острой колбасы салями, куски которой кладут на восхитительный мягкий хлеб с хрустящей корочкой — от него я никогда не могла отказаться.