В сталинские времена наряду с системой тайных доносов действовала система открытых обличений. Выступает, например, Иванов. Говорит о мудрости сталинской линии в сельском хозяйстве. Говорит, конечно, что Сталин — величайший гений всех времен и народов. Говорит — радуется: все заметят, какой он преданный и на все готовый холуй. И не ведает того, что через пять минут он будет в предынфарктном состоянии рваться на трибуну и слезно молить... Впрочем, не будем забегать вперед, а предоставим слово Петрову. Петров не торопясь поднимается на трибуну, наливает в стакан теплую и мутную воду из графина (о, эти графины! Куда вы исчезли со страниц нашей истории?!), мнет в руках бумажку с тезисами, ехидно усмехается. Тут вот несколько минут назад гражданин Иванов (что такое?! Зал затихает)... многословно и красноречиво демонстрировал нам, будто он (неужели и Иванов погорел?! О Господи, пронеси!)... А между тем этот некий Иванов (намек? А ведь Петров с детства дружил с Ивановым! Может, и сам Петров..) совершенно обошел вниманием мудрейшую сталинскую политику в области индустриализации страны. Случайно ли это, товарищи? В этот именно момент Иванов не выдерживает и со слезами кидается на трибуну, руками и ногами хватаясь за сердце. Тогда еще не знали, что такое инфаркт, и потому таковые встречались много реже. Партийные активисты хватают Иванова и заламывают ему руки. Услужливые холуи бегут звонить в Органы. Но не успевает Петров кончить свою обличительную речь, как из зала звучит реплика (это Сидоров кричит): мол, ты сам-то, гражданин Петров, кое о чем забыл!! Но Петрову везет — он еще на трибуне. Петров немедленно сникает, допивает графин до дна и начинает тут же признаваться в том, что он в своей речи недоучел то-то, допустил то-то, переоценил то-то...
Великим достоинством сталинских времен (это — одно из качеств Сталина, за которое народ до сих пор его любит) являлось то, что строго соблюдался принцип адекватности доноса и обличения, с одной стороны, и наказания, с другой стороны, а именно: 1) за каждый донос и обличение брали; 2) что на тебя доносили и в чем тебя уличали, за то тебя и брали. Например, уличил Петров Иванова в том, что он — замаскировавшийся троцкист, его и расстреливали как троцкиста. Писал Иванов на Петрова донос о том, что Иванов — личный адъютант Деникина, Колчака и Махно одновременно, того и расстреливали как такового. За все сталинские времена, говорят, была всего одна ошибка, когда монархиста расстреляли как кулака. Так за нее головой поплатилось все руководство ГубЧК.
Первые годы после смерти Сталина созданная им система доноса и обличения продолжала действовать, но принцип адекватности стал нарушаться в пункте первом: не всех, на кого доносили и кого уличали, брали. Многих оставляли на свободе впредь до особых распоряжений. После разоблачительного доклада Хрущева принцип адекватности стал иногда нарушаться и во втором пункте: стали появляться случаи, когда на человека доносили одно, но брали его почему-то совсем за другое. Затем наступил короткий период растерянности, в который доносы и обличения вообще утратили смысл, и брали людей совершенно независимо от них. Дело в том, что в этот период наступил кризис с доносно-обличительной деятельностью граждан нашего немножко недоразвитого социалистического общества не столько в связи с разоблачением «культа» и реабилитацией его жертв, сколько в связи с устранением самого содержания доносов и обличений. Ситуация в мире изменилась коренным образом, а доносы по-прежнему следовали на шпионов, троцкистов, монархистов, бухаринцев, меньшевиствующих идеалистов, замаскировавшихся кулаков...
По окончании периода растерянности стала восстанавливаться действенность системы доносов и обличений. Но с двумя существенными коррективами. Во-первых, произошло отделение доносно-обличительной деятельности как социальной самодеятельности широких масс населения от профессиональной деятельности Органов Государственной Безопасности по сбору сведений о преступных намерениях и поступках граждан. В результате стали случаться события, ранее совершенно невозможные, когда упомянутые Органы вдруг изымали из коллектива его члена пользовавшегося всеобщим уважением и считавшегося рядовым советским прохвостом, как все прочие. Во-вторых в системе социальной доносно-обличительной деятельности населения начисто отпал принцип адекватности. Брать почти перестали, заменив братие другими методами (увольнение с работы, лишение надбавок и премий, отказ в улучшении жилищных условий, пресечение карьеры и т.п.). А если брали, то доносы и обличения служили лишь формальным поводом или дополнительным штрихом. Например, в Институте идеологии взяли одного еврея по фамилии Смирнов якобы за гомосексуализм (таков был донос). На суде представитель института говорил, что Смирнов допускал уступки позитивизму, что усугубило вину (могли ли о таком мечтать в сталинские времена: позитивист-гомосексуалист!!). Но засудили Смирнова за дела крымских татар, хотя он всего-навсего лишь собирался эмигрировать в Израиль. Анализируя этот случай на большой лестничной площадке, доктор философских наук Барабанов (он выступил экспертом от института в суде), крупнейший кретин института, заметил глубокомысленно, что именно этим отличается развитой социализм наших дней от прошлогоднего полного социализма. Правда, слушатели так и не поняли, чем же именно отличается развитой социализм, но это уже не играло роли, ибо и без этого было всем ясно, чем именно: ровным счетом ничем.
Читать дальше