Иселин Херманн - Домино

Ничего себе. Невероятно, сколько слов может быть в женщине.

В любви язык бессмысленной речи проистекает из самих чувств, приблизительная цитата из Ролана Барта. Она посылает ему проказливый взгляд, похожий на те, что Колетт иногда посылает ей.

Ты только что сказала, что это не любовь.

Буквоед!

Пойдем, я уничтожу все слова, твои, и Ролана Барта, и все слова во всем мире.

А как насчет любости ?

Хорошо, его я сберегу.

Свободное такси. Заднее сиденье. Отель «Le Petit Paradis». Опять. Тот же самый администратор. Опять.

Двое детей? Спрашивает он, улыбаясь.

Они смотрят друг на друга.

Нет, две невежды, отвечает Зэт.

Только бы вы прочли цифры на счете, а все остальное не наше дело.

Номер другой. И она преграждает ему путь, когда он открывает дверь. Зэт, думаешь, наступят те дни, когда мы, просыпаясь, будем видеть друг друга?

Он поднимает ее и переносит через порог.

Одежда. Летит. Незаметно и внезапно меняются тональность и темп. Они останавливаются. Его указательный палец движется по ее шее, плечу, как будто он рисует контур ее тела. Другой рукой он обнимает ее за талию так, как обычно приглашают на танец.

Посмотри на меня.

Да, шепчет он.

Она пятится назад, он идет вперед, пока они не доходят до кровати. Тишина. Они стоят тихо. Мир. Его нет.

Можно?

Она кивает. Медленно и осторожно, поддерживая за спину, он кладет ее.

Мои ноги, Зэт. Я мерзну.

Сложно карабкаться к изголовью кровати, когда целуешься. И вниз, в конверт, [19] Способ стелить постель и одеяло. как это положено по средиземноморскому этикету. Мужчина он. Он откидывает простыню в сторону. Он целует ее грудь. Смотрит на нее, пока медленно входит в нее. Он не занимается любовью с открытыми глазами, но сейчас заставляет себя это сделать. Он смотрит в женщину. Далеко в женщину, и сейчас начинает мерзнуть он. Где-то в глубине он чувствует холод. Он пронизывает его, проходит по позвоночнику и ягодицам. Простыни, покрывала, одеяла, спальные мешки, полярное снаряжение.

Он не может согреться. Его желание остывает.

Часы показывают «позже». Оно всегда наступает. Позже.

Жадное солнце бросает лучи на дом напротив. Он повернулся к ней спиной. Спал ли он? Она — нет.

Нам надо прекратить, Зэт. Я не хочу больше.

Разве не двое должны принимать такое решение?

Нет, его приму я.

Ты действительно так думаешь?

Мне ничего другого не остается. Отпусти меня. Позволь мне уйти.

Да, но я тебя не держу.

И вот она говорит ему что-то неприятное. Даже оскорбительное.

Молния на ее юбке разошлась. Она сидит на кровати и слезы капают ей в туфли, когда она надевает их.

Ты меня больше не увидишь.

Да, уходи. Он лежит, положив руку под голову.

Ты не можешь позволить мне просто так уйти! Сабатин накидывает на плечи пальто. Как глубоко женщина может себя унизить? До какой степени может забыть о гордости? Спускаясь по лестнице, она чувствует, что весит тонну. Покидает отель она. Платит за комнату она. Не поворачивается она, хотя верит, знает или надеется, что он смотрит на нее из окна.

Так, померим давление, говорит Эрик деловым тоном.

Я слышала, что давление может легко подняться от скуки. Ваше давление, должно быть, очень низкое, — мадам Флёри бросает на него косой взгляд, пока он обматывает резиновой лентой ее руку.

Голова кружится?

А как сами вы, Эрик?

Вуайеристка, почти говорит он, и, наверное, должен был бы сказать. У мадам Флёри осталось только презрение к раболепному обращению. «Вуайеристка». Если бы он это сказал, день, быть может, был бы спасен. Но сегодня он не в том настроении, чтобы потакать капризам мадам. Ему не хочется подыгрывать ее кокетству. Мне нужно вас послушать, и, кроме того, мы вынуждены померить давление.

Какой вздор! Я чувствую себя превосходно во всех отношениях. Но мне кажется, что у вас-то как раз все не так хорошо. Кто вас обидел?

Он не отвечает ей. И долго молчит. В клинике Артман каждый день заполнялись маленькие желтые карточки о состоянии пациента. Он перенял это. Отличный способ, чтобы сохранять определенную строгость при уходе за больным. Его почерк украшает карточки. Они идеально помещаются в картонной коробке. Крышка закрывается деликатным щелчком. Он кладет таблетки на место, распределяет необходимую дозировку на неделю вперед.

Мадам дремлет, и когда дремота отступает, она просыпается в раздраженном состоянии духа. Скучает. Жалуется на то, что дует из окна, на сигнализацию, доносящуюся с улицы, генномодифицированный виноград без косточек, на пробор репортера в телевизоре. В действительности на то, что жизнь больше ничего от нее не хочет.