Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

— Жаль, переписать уже поздно, — огорченно произнес Лёва, — а то, наверное, вся история эта сложилась бы иначе, никто бы не поссорился ни с кем, а вы бы, Николай Василич, тоже не написали в конце по то, что «скучно жить на этом свете, господа…»

— Ну написал бы по другому поводу, неважно, да, Николай Васильевич? — этим своим вопросом Ада решила застопорить отрыв мужа от первой нереальности, с тем чтобы он окончательно не перебрался во вторую, гораздо более удаленную по сравнению с первой и не настолько актуальную сейчас. — Мы, кажется, остановились с вами в тот момент, когда вы обитали в коммуналке, сделанной из вашего особняка советскими властями, верно?

Поверхность планшета начала покрываться мелкой рябью.

«Совершенно справедливо замечено, Аданька, именно так. Однако в середине, если память не изменяет мне, 1964 года здание это передано было постоянному представительству Киргизской республики при Совете тогдашних коммунистических министров. Не могу сказать, что последующие двадцать два года обитанья моего при них были плодотворными с точки зрения пристрастья моего к изученью людских трагедий, а равно и комедий. В людях тех, в киргизах, населявших поместье, в их словах и поступках мало было вещей, способных возбудить мое любопытство. Отличались они замкнутостью характера, неизменно скучным, молчаливым и чаще неоправданным послушаньем начальству своему, низкопоклонством, угодничеством и даже, сказал бы, лизоблюдством. Сейчас бы о таком, в широко применяемой ныне и противной для меня фразеологии, вполне могли бы сказать — «Ревизор» отдыхает». А только не так это, господа, не столь похоже и близко моим временам. Хлестаков мой, будучи исконно русаком, мог, залив в себя вина, сделаться верховодцем, распушить хвост, выпуская наружу дурное поочередно с привлекательным, смешное с печальным, обманное с искренним. Всякий встречный для него определяем самим мигом встречи, от друга сердечного до неприязненного человека, какого характеру русскому следует сторониться. Бесшабашная беспечность, развеселая удаль, непостоянство в голове и теле, как и героическое вместе с тем, и наплевательское, и талантливое вперемешку с бездарным и не полезным сердцу и душе — все это несовместное отчего-то ладным образом уживается в русской душе, отдельно смастеренной, составленной из неведомого матерьяла, обдуваемой другими ветрами, стремящейся к самовыраженью часто бездумному, ни на что не похожему, оттого и неповторимому… Именно в силу сказанного и не втянулся я в бытие киргизских человеков, не сроднилась искренняя тяга моя к постижению людей с тем, что наблюдал я более двух десятков лет. Да, присутствовал драматизм порою, и трагедии случались, не скрою, да только скучно, скучно, господа… Тупое рабство — дурная основа для драматургии — сие не тот человеческий конфликт, наполненный страстями, слезами и отчаяньем жизни в коммуналке, как вы, княгиня, назвали это позорнейшее соединение людей в принудительное стадное единство. И если б не покой и тишина, заполнявшая дом Толстых после стольких лет ужасающего гама и вечного переполоха, и принесшая мне отдохновенье в эти годы, то легкой рукой означил бы я годы те пропащими для души моей, беспамятно вычеркнутыми даже из неприкаянного обретания моего на грешной земле.

Веселее стало после того, как к Толстым вселилась редакция журнала «Радио и телевидение». Тут постепенно все стало возвращаться на круги своя. Подонки соседствовали с подвижниками, правдоискатели безуспешно противились подлецам, дамы с длинными пальцами, короткими стрижками, как ныне у Хакамады, в крупностекольных очечках и шелковых шарфиках мучительно скрывали собственные чувства, изводя себя чаяньями на взаимность с безнадежно отдаленными от жизни их небожительскими персонами, о которых они ж и писали.

Правду сказать, проводил я там лишь дневные часы, самые мне притягательные, однако ближе к темноте, утомившись разнообразием впечатлений, возвращался я к своим киргизам, в левое крыло особняка, чтобы уже там, в абсолютном покое услаждать душу свою обдумываньем накопленного за день. Виделось мне тогда уже, представляясь все отчетливей и ясней, куда устремляется моя Россия через этот ненавистный человеческому естеству коммунизм. С другой стороны, из киргизской части особняка, виделось и другое — то, где никогда Россия моя не окажется, как бы ни поворотила ее история, обращая лицом к первобытному строю и мракобесью, столь же для судьбы ее невозможному. И то, и другое, друзья мои, равно мерзостно, как мне казалось, однако второе все ж первого гаже. Феодальное крепостничество и первобытное рабство — самое чудовищное из человеческих зол, кроме всего прочего опирающихся к тому же на фанатичность исламских религий. Это и есть то, что несет всем людям большую опасность: вам, вашим детям, внукам и потомкам.