Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

— Это уже кое-что, — Адка хмыкнула и почесала нос. — Этот вариант непременно нужно проверить.

— Проверить можно, не вопрос, — согласился Лёва, — только есть один момент.

— Какой момент? — насторожилась жена.

— А такой. Ленка ничего без Мишки делать не станет, так уж он ее приучил, с самого начала. Он ей сразу вдолбил, когда девчонкой брал еще — сказал, нет таких дел, из которых нельзя отжать. — Лёва развел руками и снова глянул на стену, призывая высокоморального гостя, несмотря на его разрешение, частично разделить с ними правду жизни. Почему-то он сразу выбрал близлежащую стену для обращения к классику, Аделина же предпочла для себя потолок. Так им, в силу индивидуальных особенностей каждого, было понятней и ближе. А Лёва продолжал доводить до ее ушей простые корпоративные истины. — Каждая просьба, пускай и маленькая, тянет за собой добычу в некотором эквиваленте. Личная и небольшая — в ответном одолжении, оттянутом на неопределенный срок. Неличная, по делу и уклончиво-интригующая — всенепременно подтолкнет просимого к встречным соображениям. Тот начнет прикидывать и считать — что было бы без его участия и насколько его отзывчивость в этом деле, где явно утаивается существо вопроса, повысит благосостояние просителя. Другими словами — на сколько сам он попадет, поскольку упущенные бабки всегда, считай, есть тот же убыток; плюс затраты на потерю и восстановление нервов. — Он уже окончательно по-свойски кивнул стенке: — Вы поняли, Николай Василич, какие дела? И так повсеместно, куда ни сунься. В ваше время было такое, ну скажите, только честно? Я имею в виду, когда вы еще с головой были, при жизни, в нулевом варианте, изначальном.

По экрану поползли слова.

«Отвечу просто — перечитайте «Ревизора», там и отыщутся ответы. Это я — вам, Лёвушка, княгиня-то пьесу мою не хуже, чем «Отче наш», помнит, я ведь не раз бывал на уроках ее гимназических и не два. Истинное, скажу я вам, наслажденье испытывал… Все намеревался слова благодарные вымолвить, да только не до того было, главней для меня отрекомендоваться стало и доверьем вашим заручиться. Сейчас же — пора, княгиня, о чем и глаголю теперь трепетно и с придыханьем».

— Вы? На моих уроках, Николай Васильевич? Когда же? Каким образом?! — Она вскочила и взялась за голову. — Что же вы не предупредили меня? Я бы… я бы… — Она окончательно потеряла дар речи и заплутала в собственных мыслях. Навалилось все сразу: музей этот Бахрушинский, завещание Гоголя, оторванная голова, пистолет для атаки, жена-искусствовед под игом Мишки Шварцмана, дергающаяся ручка, уроки словесности с незваным гостем под потолком, исцарапанная голова Черепа… Абсурд, сплошной абсурд!!

Вероятно, классик ощутил небольшую запарку, возникшую в ходе обмена мнениями, и сделал попытку вернуть их общению прежнюю, изначально взятую сторонами направленность.

Об этом супругов Гуглицких сразу же проинформировал экран монитора:

«Позвольте вернуться, Лёвушка и княгиня Аделина Юрьевна, к моему рассказу…

Я продолжал навещать бахрушинский особняк, изводя себя надеждой на случайное везенье, да только не было такого, кто знал бы о месте, где укрыт череп мой. Не сбылись и слова графа Александра Петровича Толстого, который и мысли не допускал, что так длительно задержусь я на земле. С графом, любезным сердцу моему, мы повстречались ненадолго в одна тыща восемьсот семьдесят третьем году, в июле месяце, там же, где и преставился он — в особняке на Никитском. И вместе провели какое-то время, пока душа его не покинула земных пределов. Клятвенно обещал он — сразу, как врата минует, изложит про меня святому апостолу. Да только, видно, не сумел ни сам он, ни апостол, ни Господь всемогущий призвать мою разделенную душу к себе, маяться оставил. Вот и решил я тогда, уж через время после графа, что кроме воссоединения частей разорванной души моей, нет и не будет мне выхода…»

— Это вы настолько в нем уверены? — с подозрением в голосе спросил Лёва. — А может, он просто-напросто вообще забыл о вас поговорить? — На этот раз подозрение его уже сменилось открытым негодованием, и в этом своем заочном противостоянии с неизвестным графом Толстым, не тем — главным, а еще одним каким-то, он буравил стенку глазами. — Или не захотел даже? Знаете, Николай Василич, как ведь бывает, насулят с три короба всякого, наобещают, авансов наберут, а потом ищи их свищи по всему белу свету.

— Нет, это уже слишком! — Ада вскочила на ноги, отбросив вертушку ногой. — Ты же представления даже не имеешь малейшего, о ком говоришь! Александр Петрович Толстой выдающийся военачальник, дипломат, церковный деятель! А еще… И еще…