Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

— Не родишь, так, в крайнем случае, Черепка нашего геройского повяжем, еще один кобелек в доме будет, шумерский. Коляном назовем, в честь классика. — И снова притянул ее к себе.

Вечером классик явился, как и обещал. Дощечка уже была настроена, и оба супруга расположились у экрана: Аделина — на своей вертушке, Лёва — на придвинутом к письменному столу кресле.

Ручка подергалась, и Лёва первым произнес, заметно добавив уважения голосу против вчерашнего:

— Добрый вечер, Николай Васильевич! Рады снова приветствовать вас!

Ада присоединилась к мужу без малейшей задержки — сказалась общая работа над ошибками, закончившаяся лучше не бывает:

— И я вас приветствую, Николай Васильевич, здравствуйте!

И снова, как в прошлый раз, воздух над «Вакомом» будто бы потерял часть своей прозрачности, а по экрану монитора потекли рукописные слова.

«И я безмерно счастлив вновь оказаться в гостеприимнейшем доме вашем, милые мои. Все более и более с каждым часом тешу себя надеждой на скорое избавление от тяжкого положенья, в каком обретаюсь теперь. Я не забыл о том вопросе, коим завершили вы вчерашнюю нашу беседу, но позволите ли вы мне, прежде рассказа о природе моего воздействия на материальные тела, в кратких, насколько получится, очертаньях описать историю мою, верней сказать, души моей, остающейся и по сию пору в наших земных пределах. Могу я полагаться на благосклонность вашу к такому моему предложенью?»

Оба, не сговариваясь, отреагировали практически одновременно:

— Ну конечно, о чем речь, Николай Василич! — пожал плечами Лёва.

Аделина выступила чуть более пространно:

— Безусловно, Николай Васильевич, разумеется. И в дальнейшем уверяю вас, не стоит утруждать вашу руку, чтобы выяснить наше мнение по такому поводу. Поверьте, нам просто невероятно интересно узнать все из того, что сами вы сочтете возможным изложить. Я имею в виду, о душе вашей неприкаянной и обо всем остальном.

— Аделина хотела сказать, не «руку», а «усилие воли» или «духа», извините уж за возможную неточность в формулировках. — Адка с интересом посмотрела на мужа — тот явно менялся в неожиданную для нее сторону, причем резко, и процесс этот шел непосредственно у нее на глазах. Между тем экран начал быстро заполняться все теми же остробуквенными словами.

«Отменно, в таком случае я приступаю. Наберитесь терпения, любезные мои Лёвушка и княгиня, и дайте мне знать, как только ощутите усталость либо потеряете интерес к моему повествованью. Надеюсь, оно не станет чрезмерно затяжным, как и не оставит вас равнодушными…»

— А сами-то не утомитесь вы, Николай Василич? — участливо осведомился Лёва, окинув уважительным взглядом окружающее пространство. — Вон сколько исписали уже, — он кивнул на экран, — никакая ж душа не выдержит такого напряжения. — Спросил и тут же, не успев тормознуть в голове устройство, отвечающее за разумное начало в живой материи, подумал о том, сколько же, интересно, по самым скромным прикидкам, могут дать на Sotheby’s или Christie’s за прошедший успешную атрибуцию оригинал гусиного пера, которое вжимал в бумагу классик мировой и русской литературы Николай Гоголь. Ада дернула его за руку и в негодовании раздула ноздри. Однако ничего не сказала, чтобы Гоголь не отвлекался на пустое. Текст потек дальше.

«…Полагаю, до сей поры не успели вы запамятовать, что голова моя отчленена была от тела моего — прошу прощенья за сию жутковатую подробность. Будучи свидетелем самого события, я испытывал высшее негодованье от той неприглядности, какую зрели очи мои. Буду и впредь употреблять, с вашего позволения, слова, не слишком справедливо отражающие существо вещей или действ всякого рода. «Зреть» для души — есть понятие более нежели условное, как и «слышать», и многое иное, свойственное человеку во плоти. Взору моему представилась картина ужасающая — двое кладбищенских, вытянув тело мое из гроба, изуверски обезглавливали его, способствуя этому неправославному делу грубой пилою, рвущей, но не пилящей жилы у шеи мертвого тела. Рубили снова же гадко, не удалив с топора застаревшей ржи, а после сызнова нещадно драли по жилам и по остальному. И тело мое обезглавленное удвинули обратно в гроб, не поворотив даже на спину.

Так вот. Неизвестный, унесший голову мою, отнятую могильщиками, увез ее на санях совместно с черепом неизвестного для меня происхожденья. Я последовал за санями теми, и вскоре обнаружилось, что неизвестный тот — не кто иной, как весьма прославленный на Москве господин, промышленник и благодетель, один из сыновей носителя громкой купеческой фамилии, Александр Алексеевич Бахрушин. Причин для подобного нехристьянского святотатства я не ведал и ведать, бесспорно, не мог, тем более что действо его было тайным и после его совершенья сей господин ни одного разу никак его в услышанье не толковал. Местом обитанья своего после плотской смерти избрал я дом милых друзей моих Толстых, в коем произошла кончина моя, с тем, чтоб там и дождаться той минуты, когда, наконец, покину земной предел. Однако такому, как вы уж знаете теперь, случиться не довелось. Не один раз осуществлял я попытки отрыва от грешной земли нашей. Однако всякий раз были они безуспешны и ничего, кроме терзаний и мук страдающей душе моей не принесли.