Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

Гоголь молча выслушал признание хозяина и никак не отреагировал: ни криком, ни глазом, ни щелчком. Однако для Льва Гуглицкого это ничего уже не меняло. Теперь он знал наверняка — Гоголей на свете два. Один — птица и принадлежит она его семье. Другой — неживой писатель в виде реального существующего и взывающего к конкретной помощи домашнего чёрта, витиевато кладущего остробуквенную гладь с заметным наклоном вправо. А умненький мальчик ботанического вида с дырками на штанах тут совершенно ни при чем.

Он подумал об этом и пошел ужинать. В дверях его догнало троекратное попугаево напутствие:

— Хер-ровато! Хер-ровато! Хер-ровато!

В июле 1913 года после долгих проволочек положение о музее Бахрушина было, наконец, подписано царем и стало законом. Предыдущие многолетние усилия Алексея Александровича передать в дар городу свое уникальное собрание натыкались на абсолютное нежелание городского чиновничества повесить на себя еще и эту дополнительную обузу. Отцы города, лишь заслышав об этом, всячески отмахивались от такой напасти.

«Что вы?! — говорили они Бахрушину, — да мы с третьяковским и солдатенковским собраниями достаточно уже горя хлебнули. А тут вы еще с вашим! Увольте, Христа ради!..»

Бахрушин пребывал в отчаянии — огромное собрание, уже тогда стоившее сотни тысяч, предлагаемое бесплатно государственным учреждениям, оказывалось никому не нужным. Сломить чиновничью косность казалось просто невозможным.

Однако 25 ноября 1913 года состоялся торжественный акт передачи музея Академии наук. За принесенную в дар Академии коллекцию Алексею Александровичу Бахрушину был пожалован орден Владимира четвертой степени. Академия выделила средства на содержание и зачислила в штат музея нескольких служащих, во главе с хранителем музея В.А. Михайловским.

Бахрушин воспрянул духом. Тем более что с этого времени музей стал носить его имя, как основателя. Кроме того, он возглавил правление музея, став его пожизненным почетным попечителем.

В 1916-м, после смерти отца Алексей Александрович подумал и решил, что специальных мер по захоронению черепа классика, обещанных отцу, все же предпринимать не станет. Посчитал, что череп и так можно считать захороненным, поскольку нахождение его в месте нового постоянного хранения вполне возможно приравнять к преданию земле. Однако в своих предположениях он ошибался. Новое обиталище не стало для черепа могилой, и еще долгие годы душа писателя неприкаянно витала у земли — до тех пор, пока супруги Гуглицкие, наши с вами современники, не взялись за дело основательно.

После переворота 1917 года Бахрушин не только не принял участия в антибольшевистских акциях, но и активно сотрудничал с рабоче-крестьянской властью, считая, что именно она дала, наконец, широкий доступ к искусству народным массам.

С 1918 года он сделался председателем музейно-архивной секции при Театральном отделе Наркомпроса и был назначен пожизненным директором собственного музея. Таким уж непрямым и обидным путем повела его судьба — от широчайше дарованной предками купеческой жизни, от депутатского статуса и высочайших государственных чинов до рядового пайка обычного совслужащего на должности заведующего «Театральным музеем Театрального отдела Народного комиссариата по просвещению имени А. Бахрушина».

В 1921–1927 годах Бахрушин заведовал подсекцией истории театра в Государственной Академии художественных наук.

Алексей Александрович Бахрушин умер в подмосковной усадьбе Горки близ станции Апрелевка Киевской железной дороги 7 июня 1929 года и был похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве.

Однако еще до той поры, пока не занял он мало-мальски заметный пост, дающий шанс не быть уничтоженным или же вконец обнищать при новой власти, происходили события, чрезвычайно важные для семейной памяти Бахрушиных. В том же 1919-м большевики издали декрет о ликвидации всех домовых церквей и склепов под ними. Останки предписывалось свозить на кладбище. Бахрушин прекрасно знал, что если по какой-то причине потомки не делали этого или, к примеру, некому было позаботиться о покойниках, кости просто-напросто вышвыривались из склепов на близлежащую помойку.

Из-за этого Алексей Александрович страшно дергался, понимая, что его фамильный склеп под храмом вот-вот сделается очередным в деле разрушения памяти и самой истории. В последней надежде он отправился к председателю Моссовета, с которым был немного знаком. Тот подумал и отказал. Однако дал дельный совет — замуровать наглухо подвал этот между храмом и каретным сараем, где размещался склеп. Однако сделать такое в тогдашней Москве было совсем не просто. Даже невозможно вовсе. Найти же транспорт, чтобы перевезти останки на кладбище, — исключено, совершенно нереально. И тогда Алексей Александрович принял решение…