Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

— Все? — тихо спросила Аделина. — Закончилась падучая?

— Вроде да. — В ответ он пожал плечами и сделал глубокий вдох-выдох.

— И ручку?

— Что ручку? — не понял Гуглицкий.

— И ручку дверную — тоже он подергал, ботаник наш? И опять через свою дощечку?

Что-то все же не сходилось. Лев поднялся и двинул на кухню — внезапно захотелось любых калорий, он только сейчас ощутил, насколько безумно устал после сеанса этой эфирно-дощатой терапии. По пути передумал и завернул в ванную. Полежать в горячей воде, размякнуть, отпарить мозг, отодрать от себя это черт знает отчего вскипевшее в нем раздражение, смыть эту дьявольскую пену непонятки и суеты и вернуться, наконец, к реальным делам — поиску, обмену и приобретению коллекционного оружия и предметов старинного быта. Именно это ему сейчас было просто необходимо.

Он подождал, пока ванна заполнится до переливной дырки, после чего забрался в нее и откинулся на спину. От горячей воды поднимался полупрозрачный пар. Немного повисев над поверхностью воды, он утягивался к вытяжке, обволакивая по пути Лёвкину голову влажным и горячим. Ощущение было приятным и тоскливым. Оба они устали, что сам он, что Адка. Затянувшаяся чертовщина никак не давала расслабиться. Перевертыш этот фуфловый, классический фальшак, Вий доморощенный. Гуглицкий глубоко вздохнул, втянув в легкие вместе с воздухом шматок теплого пара. «Душа… — подумал он, — вдох — это душа…» Затем резко выдохнул. «Дух…» — вспомнил он и про другую часть этой замысловатой конфигурации, также упомянутую в лекции нахального ботаника-дыроплета: — «Дух — это выдох…» Он глянул на настенные часы и выдернул сливную затычку. Время было вылезать, сушить бороду феном, жить дальше. Подождал, пока сойдет вода, поднялся, накинул банный халат и переступил через борт ванны. Под босой ногой было мягко и шелковисто. Он перешагнул другой ногой, затем протер глаза от остатков влаги и пошел по направлению к селу.

Шелковистая трава внезапно закончилась, перейдя в узкую пыльную грунтовку. Солнце уже клонилось к закату, верней, почти закатилось, однако окрестность все еще славно просматривалась всей своею невеселой картиной. Идти было пока еще ничего себе, каменья да сучки на пути ему не попадались, и босые ноги его могли без затруднений терпеть под собою накатанный телегами и утоптанный пешим людом путь. Разве что меж пальцев сразу же набилась плотная пыль, и сбитые комки ее давили на ложбинки. Кругом грунтового пути рос густой бурьян и чернел густой терновник.

Само село стояло левей, как и облегающая его река с водою чистой, будто бы с растворенной в ней серебряною пылью. Церковь же, деревянная, почерневшая, убранная зеленым мхом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла по правую руку от Лёвы, в чувствительном отрыве от крайних сельских домов, ближе к полю, уходящему в совсем уже бескрайнюю даль. Заметно было, что в церкви этой давно уже не отправлялось никаких служб.

Лёва прикинул глазом — шагать ему было еще с полчаса, не менее того: однако ж — ничего не поделать, и он пошел себе прямо на церковь. Не дойдя шагов ста с небольшим, уперся в страшно запущенный сад. От сада этого, он почуял, исходила волнительная сила, она и остановила его на самом уже подходе. Однако, не миновав сей сад, к церкви самой дороги не было, если не посчитать за дорогу одну всего неприметную тропку. Остальное было закрыто от глаз густо разросшимися вишнями, бузиною да лопухом, проросшим вверх стеблями своими с розоватыми шишками. Поверху всего растительного запустенья раскинулся хмель, обволакивавший собою сад почти целиком. Со стороны плетня, отграничивающего церковь от сада, сеть из густо переплетенных между собой плетеных хмелевых ростков, разбавленных синими вкраплениями от синеющих чашек колокольцев, прикрепившихся бог знает как на самую крышу, опускалась вниз и далее стелилась уже по самой земле, образовывая собою еще одну, кроме плетня, живую препону, будто назло свитую нездешнему путнику незнаемой и недоброй силой.

Задрав полы своего халата, Гуглицкий кое-как преодолел это внезапное препятствие на своем пути и оказался в небольшом дворике перед самым входом в церковные двери.

Теперь по всем законам жизни и смерти следовало перекреститься, чего, однако же, Лёва не исполнил, несмотря на забрезжившие в середине живота его легкие сомнения. Отбросил их напрочь, не стал вводить себя во искушенье, какого не мог себе позволить, будучи человеком не православным и не верующим вовсе ни в кого. Адуська — та была крещеной, еще с поры грудничкового детства, и хотя веры своей пред супругом не выставляла напоказ, однако в церковь порою заворачивала, супротив Лёвкиных улыбчивых качаний головою. «Хуже не будет… — на всякий случай полагал для себя Лёва, — и расход пустячный — никакой».