Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

Ада развернула вертушку к двери и, собравшись духом, тихо проговорила.

— Здравствуйте, Николай Васильевич. Вы здесь, с нами?

Пронесся будто легкий ветерок, едва ощутимый кожей лица; воздух над поверхностью вакомовского планшета будто бы сгустился, и на экране компьютера возникла рукописная вязь, уже хорошо знакомая обоим, с наклоном вправо и заостренными верхушками части букв.

«Здесь, милая княгиня, я уже с вами, как и обязывался…»

— Нет, это все же невероятно… — прошептала изумленная Ада, вперившись в экран. Она перевела взгляд на дощечку и, последив за рябью на ее поверхности, снова вернула глаза к экрану, на котором быстро-быстро вырисовывались написанные от руки буквы. — Этого просто не может быть…

— Послушайте э-э-э, господин Гоголь, а как же вы пишете на доске-то на этой? Чем? Если вы, насколько я понимаю, кто-то… э-э-э… что-то… вроде пустотелого духа? — Лёва, заметно волнуясь, поднялся из кресла и тут же уронил себя обратно. — Я хочу сказать, вы же не твердый сами, а буквы, смотрю я, вон как ловко вжимаете. Как же это у вас получается?

Тут же по дощечке вновь пробежала рябь, и на экране потекли буквы, складываясь в рукописный текст.

«Весьма справедливый вопрос, Лёва — вы позволите мне вас так именовать? — и я отвечу вам сейчас же. Однако для начала предприму попытку пояснить вам, дорогие мои, некоторую важную для понимания подробность. Я не есть дух, как вы изволили выразиться. Я всего лишь душа, неприкаянно обретающаяся на земле в поисках перехода к вознесенью. К Богу, к отцу нашему. Душа ведь, вы знаете, несовершенна, она ограничена в деяньях и устремленьях своих, она сотворяется духом. Дух же сам, в отличие от нее, вечен, совершенен и несотворим. Душа — вдох, дух — выдох. И вслед за плотской смертию моей в 1852 году душа моя приняла существованье в особо легком теле, невесомом и невидном, однако же сохраняя внутреннюю фигуру, присущую мне же, как и сберегая первостепенные особенности тела. Дух же, и теперь, и всегда, свободен от определимых разумом нашим воплощений. Дух, Лёвушка, вездесущ, он несложно проходит повсюду и столь же незатруднительным становится ему покинуть всякие пределы — оттого и способен он достигать самых вершин мирозданья. Он неизменно беспокоен, он переменчив, он мало в каком месте задерживает себя, и он сотворяет все новые и новые свои определенья. В отличие, опять же от души. Моей, в том числе, да и любой прочей…»

— И нашей с Адкой? — не выдержал Лёва. Он уже успел подвинуть кресло и теперь неотрывно смотрел на экран, считывая рукописный текст. При этом, на какое-то время утратив контроль за собой, он часто-часто сглатывал слюну. Кадык его интенсивно двигался туда-сюда, однако сам он этого не замечал. Ада незаметно пихнула его в бок, кивнув на горло, но Лёва толчка ее не понял и не ощутил, и потому никак не отреагировал.

«От всякой, Лёвушка, определенно от всякой…» — выползли слова на экране.

— Ну допустим, — подала свой голос хранившая все это время молчание Аделина. — Но кто же в таком случае есть человек духовный? И кого можно назвать бездушным? Точнее, бездуховным. Или это, по-вашему, не одно и то же? Что вы на этот счет думаете, Николай Васильевич? — И уставилась в экран. Ноги ее мелко подрагивали. Дрожь, медленно поднимавшаяся снизу, уже достигла сведенных коленей, и Ада почувствовала, как они начинают, словно получая отдачу от неслышного отбойного молотка, так же мелко колотиться друг о друга.

Через непродолжительный промежуток экран ответил новой серией слов.

«Милая Аделина, Ада… могу я вас так называть? — так вот… душа всякого человека, какая долгое время не принимает живительных посланий духа, увядает, и человек такой напрочь лишает себя участья в цельном бытии. Однако, оплодотворясь духом, душа у человека расцветает, раскрывается и зримо улучшается; и сам человек вместе с ней. Духовностью называю я оплодотворенье души духом и извечную тягу ее к вершинам бытия. Бездуховность в разуменье моем являет собой отрыванье души от духа, замыкание способностей ее на единственном занятии всего лишь — обслужить свою телесную оболочку да сберечь достигнутое этой оболочкой материальное благополучие. А ведь вещественные потребности человека рано иль поздно ублаготворятся, лишь духовными исканьями своими человек никогда не пресытится, ибо обогащает тем себя и в самой жизни, и после нее. Сомневаюсь, однако, доходчиво ль изложил я сие, милые мои?»

— Куда ж ясней, Николай Василич, — развел руками Лёва, — нет, серьезно говорю, будто на лекции посидели в обществе «Знание». И все ваши соображения на тему жизнь-смерть-дух-душа понятны, разумеется. Более того, я с этим со всем в принципе согласен. Только я не могу вот никак понять, отчего сами вы, раз уж так все красиво излагаете, зависли тут на земле и не оторвались в положенный срок?