Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

Ада кинула на него бешеный взгляд, но на этот раз Гуглицкий отреагировал довольно спокойно — сделал ей навстречу успокаивающий жест рукой и еще добавил глазами.

На экране тем временем появилась новая порция текста.

«Ждал этого вопроса, конечно же, — как не ждать? Добавлю к сказанному мною следующее, ежели я не утомил вас еще моими нравоучительствами. Потружусь быть кратким, друзья мои.

Вопрос гармонии души и плоти внутри тела имеет вероятные решенья. Плоть владеет душою. Душа владеет плотью как своим оружием. Душа и плоть взаимно увязаны меж собой в нашем теле. На вопрос же о посмертном пребывании души все мы, люди, отвечаем по-разному. Кто толкует про «тот свет», далекий от нас, за морем, на острове, под водою, под землею в аду или же на небе в раю. А кто рисует себе мир, отделенный от идей пространственных, в невероятной по бескрайности своей бездне духовного бытия.

Это я — готовясь к ответу на ваш, Лёвушка, справедливый и верный вопрос. Так вот. Полагаю, что вознесенью моему воспрепятствовало ужасное деяние, каковое имело быть совершенным с телом моим сразу же после плотской моей кончины».

— А что такое? — с нескрываемым интересом спросил Гуглицкий. — Какое деянье? Чье деянье-то?

«Ну, полагаю, не тайна для вас, что голова моя была отделена от моего тела. Это факт общеизвестный. Правда, выяснилось такое лишь 31 мая 1931 года, при вскрытии могилы моей на кладбище Свято-Данилова монастыря…»

— Это про что твоя математичка клиенту рассказывала? — Лёвка кинул быстрый взгляд на жену.

Ада молча кивнула. Потом тихо и как будто обиженно пробормотала:

— Выходит, проститутка знала, а я… педагог… ценитель… знаток и историк литературы… в первый раз об этом слышу… — Ада подняла резко намокшие глаза и развернулась к мужу: — Он же просто лежал в гробу перевернутым на живот, и все, про голову ни слова, ни от кого, никогда. Ну почему я знала только это, а она все остальное, ну как такое могло быть, а, скажи, Лёв?

Гуглицкий, пытаясь неприметно сжаться в комок, осторожно поднес палец к губам и задрал глаза в потолок — тихо, мол, слышит же этот все… Аделина протерла глаза и понятливо кивнула. Было стыдно, но и поздно уже было стыдиться. Она просто стала читать дальше.

«…Так вот, сей факт, сам по себе, был принят к сведению, однако же ни причин, ни даты самого изъятья так никто и не установил, несмотря на многие старанья и властей, и отдельных исторических расследователей. Лишь сам я — душа моя — был свидетелем отделения от тела и последующего выкупа головы».

— Не, ну что за козлы! — не сдержался Лёва и ткнул пальцем в текст, приглашая Адку разделить его негодование. — Зачем им голова от трупа-то?

Ада не ответила, продолжая отслеживать возникновение букв на экране.

«…Дальнейшее, впрочем, я еще поведаю вам. Теперь же имею целью объяснить причины пребывания души моей на земле. Я полагаю, и уже окончательно и совершенно в том уверен, что невозможность вознесенья ее связана именно с отделением существенной части ее, убывшей совместно с унесенной головой. И пока соединенье обратное не содеется, так и будет душа моя разобранной и несоединенной. А стало быть, и невознесенной. Это и есть неприкаянность, милые мои Аделина и Лёвушка…»

— Так голова-то где сейчас ваша? — неожиданно громко воскликнул Гуглицкий, так, наверное, чтобы Гоголь понадежней его услышал. В этот момент из гостиной до ушей присутствующих, живых и всех остальных, донесся гортанный выкрик:

— Гоголь-хор-роший-гоголь-дур-рак, дур-рак, дур-рак!

— Извините, пожалуйста, Николай Васильевич, — смущенно пробормотал Лёва, — глупая птица, сама не знает чего вещает, это не мы, это прошлые хозяева ее так научили. И вообще, это он не про вас — он больше про себя. Имя у него такое, Гоголь.

«Не парьтесь, Лёвушка… — Буквы на экране не заставили себя ждать. — Я в курсе дела. И попугай ваш вовсе не столь дурен, как вам кажется. Он весьма мудр и существенно замысловатей, нежели вы себе представляете. А за отдельные слова из лексики моей нижайше прошу меня извинить, эта чудесная птица отчего-то воздействует на меня так, словно не сам я, а она рукой моей водит и заставляет иные слова применять, чужеродные, мало привычные языку и стилю моему. Я уж заранее извинялся, припоминаете? Не обессудьте, милые, но только не знаю вот, куда заведет меня это, коль скоро он в смертном грехе содомском в очередной раз обвинять меня станет».

Лёвка хмыкнул и спросил в воздух:

— Кстати, Николай Василич, так вы так и не сказали нам, как вы рукой по доске-то этой водите. Ну и остальное все, с кастрюлями, с занавесками, с одеялом. И про машинку пишущую не забудьте, она княгинюшку нашу чуть до сердечного приступа не довела, я уж не говорю про бессонницу. Ваших рук дело?