Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

Так проходили годы и годы. Лишь только через сорок с недолгим лет от смерти тела сделались ясны мне резоны деяний купца Бахрушина. Надобно заметить, время от времени навещал я дом Бахрушиных, перемещаясь от Никитского бульвара к московским Кожевникам: тянуло меня туда, к месту хранения головы моей. В один из таких визитов стал я свидетелем беседы меж отцом и сыном Бахрушиными, Александром Алексеевичем и Алексеем Александровичем…»

— Ну и? — Лёва, казалось, не выдерживает недостаточности темпа чтения, опережая глазами скорость возникновения экранных знаков. — Зачем ему голова-то ваша понадобилась?

Ада посмотрела на него так, что он немедля вернул себя в обратное состояние и просительно развел ладонями.

— Вы, пожалуйста, не обращайте на нас внимания, Николай Васильевич, продолжайте писать. Это так… всплеск эмоций, не более того, повышенный темперамент моего мужа.

— Энергия разума, а не темперамент, — еле слышно пробурчал Лёва и воткнулся в экран.

«…Человек глубоко верующий, в чем не имею малейшего сомненья, глава дома, отец Алексея искренне заблуждался, полагая, что якобы предуготовленный для него судьбою талисман в виде моей мертвой головы станет сопутствовать удаче их славной фамилии. Злого чувства, друзья мои, к слову сказать, не держу ни против него, ни против других членов доброго семейства Бахрушиных, потому как не было дурного умысла в том деянье, а было лишь пустое чаянье и полная возможность его осуществить. По прошествии двух лет я вновь навестил Бахрушиных, застав переезд семьи к новому месту их проживанья. Дом они возвели себе новый, прелестный особняк в русском духе, на Лужнецкой улице. Он и теперь там, с размещенным в нем музеем, именованным в честь купца Бахрушина-младшего. Туда и череп мой переселился вкупе с выдающимся собранием древностей от истории театра, от музыкального дела, от всей русской словесности.

Все годы пребывания моего у Толстых помышлял я об одном лишь, наиглавнейшем для меня — как и в какое время сумею выискать я способ сделать так, чтобы череп мой предан был земле. Я и тогда полагал, и теперь в совершенной уверенности, что вознесенье мое, пускай на годы и годы запоздавшее, осуществимым сделается лишь по исполнении такого непременного шага».

— Непременного — в землю? — вновь не выдержал Лёва, забыв о только недавно проявленном женой недовольстве. — А в воду если, например? Или через кремацию, допустим?

Ада оторвала глаза от экрана и спрятала лицо в ладони.

— Лёва, что ты такое говоришь… — стараясь произнести слова почти неслышно, проговорила Аделина. — Как ты можешь вообще об этом спрашивать?

— А что такое, Адусик? Это ведь важно, правда, Николай Василич? — Он призывно посмотрел по сторонам, с явным намерением сразу же призвать классика к участию в обсуждении параллельно возникшей темы. И тут же развернулся обратно к Аделине: — Забудем же потом спросить. На черта надейся, а сам не плошай! А вдруг найдется! И чего делать станешь?

— Я тебя умоляю, Лёва, — едва слышно, снова максимально поджав голос, проговорила она, — уймись, уймись, пожалуйста. Речь сейчас не о способе утилизации, дай человеку душу излить, он этого так долго ждал. — И только уже собралась она озвучить слова очередного извинения за своего несдержанного мужа, как на экране, после короткой заминки, вновь потекла буквенная вязь.

«…Вы теперь задали мне вопрос до чрезвычайности важный, Лёвушка, и также не теряю чаяний, что и насущный. А вы уж не браните своего супруга, княгиня, нижайше прошу вас. Лёвушка выказывает лишь самую приятную ко мне чуткость, и это лишний раз обращает чувства мои к радости от знакомства с вами и от приближенья моих ближайших надежд…»

Гуглицкий, не отрываясь от экрана, толкнул Адку в бок и процедил через сжатые губы, на ее же манер.

— Понятно тебе?

Она кивнула — безнадежное дело. Оба стали читать дальше.

«…Кремация — это есть сжиганье огнем, если я верно помню слово?»

Оба кивнули. А Лёва добавил:

— Есть заведения специальные, где такое с трупами производят. Вполне себе ничего, без особой мороки — потом просто горшок с прахом получаешь и в могилу его. Пара копков и все дела.

«…Да-да, по индусскому обычаю. Там, однако, прах по ветру пускать принято, либо отдают его воде. Вода — та же земля в этом смысле, она все равно впитает прах и упокоит. Но я был бы безмерно признателен судьбе, кабы прах черепа моего упокоился именно в земле, все равно в какой, а лучше б в местах любимых сердцу: в итальянской, быть может, Римской… А то и просто в яму опущен ближайшую и присыпан. Однако речь об этом впереди, дорогие мои. Далее повествую. Маялся я и в последующие годы, в тщетной надежде о том, что некто сердечный в одно прекрасное время череп мой отыщет и уговорит Алексея Александровича отказаться от дальнейшего храненья его, предав забвенью и земле. Многие ведь завещанье мое читали, опубликованное еще в 1845 году, в каком определенно просил я о том, чтобы предать тело мое земле, не разбирая места, где лежать ему, ничего не связывать с оставшимся прахом; стыдно тому, кто привлечется каким-нибудь вниманьем к гниющей персти, которая уже не моя: он поклонится червям, ее грызущим; прошу лучше помолиться покрепче о душе моей, а вместо всяких погребальных почестей угостить от меня простым обедом нескольких не имущих насущного хлеба…