Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

В этой же семье, зубовской, все с самого начала пошло наперекосяк. Никто не издевался, никто не шалил играючи, как прежде, когда после шалостей под перьями или шерстью оставались обидные следы, вид которых мало кого интересовал. Кормить тут не забывали, силком гулять не тащили, «голос» не просили, «базар», хотя и птичий, отслеживали минимально. Короче, малоинтересное прозябание среди приличных двуногих. Правда, это лишь Гоголь полагал так, он один. Череп же придерживался твердого мнения, что живет в абсолютно незаслуженном им раю, и по этой причине положение свое на Зубовке не считал устойчивым, всякую минуту памятуя о вероятности быть выкинутым за полной ненадобностью. По случаю попав на этот адрес, тактику жизни своей, как до известной степени и стратегию, Череп сменил в самый короткий срок. Лыской почуял, что лизоблюдство, излишняя угодливость и мелкотравчатость не отдается в этой семье ожидаемым эхом, и это немаловажное наблюдение переключило привычно настроенные регистры внутри его собачьего существа. Оба они, что хозяин, что хозяйка, совершенно не ждали от Черепа проявления преданности и такой уж совсем прямо дикой любви: скорей сами полюбили его, просто так, ни за что, и этого оказалось достаточным, чтобы кормить содержанца, дав ему кров в теплом уютном доме с собственным музеем, и безвозмездно предоставить в прихожей мягонькое под лапы и живот.

Преданность свою, хотя и единожды, подтвердить-таки кобельку удалось. Это когда он впился зубами своими в ту мерзкую ногу здоровяка, который подло ударил слабого человечка в шинели, в то время как другой, такой же страшный, намеревался нанести хозяйке урон неизвестным способом. Правда, она и без Черепа проявила отвагу и отпугнула негодяя, пшикнув ему отравой в морду. Сразу после этого, как он запомнил, стало тепло и солнечно. А было зябко, погано и темно. Хотя голова, на которую пришелся удар ботинка, некоторое время ощутимо болела, Череп не только не сожалел о невероятном этом событии в его довольно серой и весьма однообразной жизни — а наоборот, подсознательно мечтал о повторении подобного острейшего ощущения, какое испытал в тот темнющий и солнечный, чрезвычайно теплый и ужасающе промозглый день.

Однако было и другое удивительное в жизни Черепа, в их квартире, начавшееся с того самого дня, когда круглая с дырчатыми ушами массивная штуковина из Прасковьиного хозяйства грохнулась на кухонный каменный пол. Тогда и началось. Оно возникало из ниоткуда и, натворив различных бед, неслышной птицей улетало в никуда. Оно страшило и не давало расслабить голову и члены, потому что не делало тех дел, какие можно было бы принять за понятно хорошие или же за нетерпимо дурные. Творимые безобразия чаще носили безобидный характер, не нанося хозяевам чувствительно вреда. Что-то падало, не разбиваясь, что-то хлопало одним по другому, что-то задиралось и оставалось в таком непривычном для хозяев виде. Но что-то и заставляло их нервничать, особенно в спальне, допуск в которую был ему ограничен, и что там у них валилось, мялось и регулярно перекручивалось — об этом Череп лишь мог строить предположения, исходя из отдельных знакомых слов, доносившихся до его шумерских ушей.

Он всегда ощущал момент прихода и ухода неясной силы. Облаивал, конечно, назначив сам себе глупую и формальную цель у стены против своего коврика. Хотя и достоверно знал, что там пусто и оно сейчас, скорее, в спальне, чем тут.

Догадки его неизменно подтверждались стремительной реакцией Гоголя. Тот встречал привидение резким выкриком, и в зависимости от совершенного безобразия или длительности пребывания неизвестной силы, вел себя по-разному. Порой просто замыкался в себе, отрабатывал пустой номер, вяло пугнув незваного хулигана дежурным словом, без потребных делу эмоциональных затрат. Иногда же нервничал открыто, не таясь, фразы свои обвинительные подбирая с расстановкой и по существу — и это, как казалось Черепу, зачастую срабатывало. Гость оставлял помещение раньше обычного и какое-то время после нелюбезного приема уже с делами своими неправедными особо не частил.

Другими словами, обратная связь с существом явно обнаруживалась, и от понимания этого Черепу было особенно неприятно. Проще было б, если все это оказалось бы случайной аномалией неодушевленных природных сил: ветра, воздуха, звуковых колебаний, идущих от уличных троллейбусных проводов, или же случайной игрой земных магнитных полюсов в какие-нибудь взаимные прятки.