Альбер Коэн - Любовь властелина

Месье Дэм не преминул повиноваться и кубарем помчался сообщать Марте приятное известие. На кухне он спешно запихал в рот пломбира — так много, что подавился. Вернувшись в гостиную, сдерживая приступы кашля, он осмелился спросить Антуанетту, нельзя ли ему выпить рюмку коньячку, «а то я казется замерз, сам не пойму посему».

В девять пятьдесят мадам Дэм сочла уместным отправиться в комнату и подправить уродство.

Умастив волосы бриллиантином с гелиотропом, она занялась лицом, штукатуря его с помощью специальной пуховки и белой пудры под названием «Карина», которая использовалась только в особых случаях и которую она держала в потайном ящике своего секретера. После чего она помазала за ушами несколькими капельками «Флорами», духов сорокалетней выдержки. Соблазнительная и вновь расцветшая, она спустилась и торжественно вплыла в салон, высокоморальная, социально адаптированная и благоуханная, с вымученным чувством собственного достоинства лицом.

— Который час? — спросила она.

— Девять пятьдесят семь, — сказал Адриан.

— Через три минуты, — добавил месье Дэм, выпрямившись как свечка.

Теперь они ждали, не решаясь взглянуть друг на друга. Чтобы заполнить пустоту, время от времени кто-нибудь ронял фразу о температуре в гостиной, о преимуществах устройства для спускания воды в туалете после ремонта, о сравнительных достоинствах китайских и цейлонских чаев, поскольку у первого более тонкий аромат, а второй более крепкий. Но душой и телом они были не здесь. «Да, — рассказывала мадам Дэм своим подругам, с которыми должна была встретиться в следующий понедельник на собрании по кройке и шитью в пользу новообращенных туземцев с Замбези, — недавно мы очень поздно легли, маленький частный вечер, чисто среди своих, из приглашенных был только заместитель Генерального секретаря Лиги Наций. Это был истинный пир духа. О, какой он очаровательный, такой сердечный, такой простой, ну, по крайней мере с нами, вы понимаете».

В десять часов прозвонили одновременно стенные часы из Нешателя и трое остальных стенных часов, их все очень точно отрегулировал месье Дэм. Адриан встал, и приемный отец встал вслед за ним. Минута была исполнена величия. Хозяйка дома погладила себя по шее, чтобы проверить, на месте ли бархотка, затем приняла позу изысканного ожидания, улыбнулась с прежним измученным видом, как обычно выставляя свои кривые резцы на всеобщее обозрение.

— Ты не встанес, моя милоська?

— Дамы принимают мужчин сидя, — ответила «милоська», умело потупив глаза.

Причесав круглую бородку, Адриан решил, что следует разложить в геометрическом порядке шикарные сигары, купленные накануне. Потом он положил их опять как придется, потому что так было лучше, как-то более артистично. Мадам Дэм вздрогнула, и ее мясная фрикаделька на шее закачалась с природным изяществом.

— Что там? — спросила она.

— Ничего, — ответил месье Дэм.

— Я, кажется, слышал шум машины.

— Это ветер, — сказал Адриан.

Мадам Дэм открыла окно. Нет, никакой машины.

В десять было объявлено, что аргентинская вечеринка началась, вероятно, с опозданием, чего еще ожидать от этих латиноамериканцев. К тому же заместитель Генерального секретаря, возможно, был вовлечен в важную деловую беседу с кем-нибудь из этих господ, как обычно бывает, когда подают кофе и сигареты. Не может же он все бросить в тот момент, когда необходимо принять важное государственное решение, сказала мадам Дэм. Это тосьно, подтвердил месье Дэм.

В десять часов двенадцать минут вдруг появилась Ариадна в платье из черного крепа. Одарив каждого улыбкой, она спросила, невинно хлопая ресницами, ожидается ли господин заместитель Генерального секретаря. — Ты же видишь, мы его ждем, — ответил Адриан, напружинив челюстные мышцы, чтобы придать своему лицу решительное и мужественное выражение. — Произошло небольшое недоразумение, — объяснил месье Дэм. — А когда придет господин заместитель Генерального секретаря? — спросила она, тщательно выговаривая каждый слог. — Около десяти часов, сухо ответила мадам Дэм.

— Я подожду вместе с вами, — любезно сообщила Ариадна.

Она села. Затем она скрестила руки на груди и заявила, что в гостиной прохладно. Затем она скрестила ноги. Затем встала, извинилась и сказала, что сходит за шубкой. Вернувшись с норковым манто на плечах, она снова села, скромно потупив взор. Затем вздохнула. Затем, став тише воды ниже травы, она снова скрестила руки на груди. Затем вновь опустила руки и вежливо зевнула.