Альбер Коэн - Любовь властелина

— Я хочу послушать вчерашний роман, дорогая. Мне интересно, что там дальше. И потом, ты так прекрасно читаешь.

Ну вот, он за все в ответе, он капитан тонущего корабля, думал он, пока она читала французский роман, убогий и заумный, стараясь четко выговаривать слова, выделяя голосом диалоги, варьируя интонацию, смешно стараясь говорить мужественным тоном за героя, такая трогательная в стремлении читать как можно лучше, так его этим раздражающая. Да, он в ответе за все, и он вынужден ежедневно быть режиссером нескончаемого любовного фарса, ежедневно придумывать для счастья новые декорации. А самое главное, ему и правда дорога эта несчастная. Но они были одиноки, и только их любовь составляла им компанию.

Граммофон с ручным заводом. Он вздрогнул, когда увидел, что она привезла его из Сан-Рафаэля, такая веселая в тот день. Это была первая течь в их корабле. В их первую ночь им ни к чему был граммофон. Мелодию Моцарта она хотела использовать как витамин. Когда раздавалось это проклятое «Voi che sapete», она ощущала прилив любви. Моцарт поставлял чувства, которые сердце само уже не вырабатывало. Еще один признак начинающегося авитаминоза — поиск новых красок. Вначале она была очень сдержанна с ним при чужих, но теперь, когда они ходили в «Москву», она целовала его при всех. Ее возбуждал подобный эксгибиционизм. И то, что часто происходило ночью в безлюдном сосновом бору. И совместные купания в ванне. И откровенные сцены перед зеркалом. И прочие противоцинготные меры. И живость, которая возвращалась к ней в разговоре с каким-нибудь юнцом. О, его чудная сумасшедшая умница времен Женевы!

— Отдохните, дорогая, не надо больше читать.

Он сел напротив нее, без энтузиазма сказал что-то о романе, увидел в глазах своей любовницы ту самую маленькую милую улыбающуюся тоску, которая возникает у воспитанных женщин, когда они сами не понимают, что им скучно. Конечно же она по-прежнему обожала его, но как скучало ее подсознание во время их замечательной страсти! Он не так скучал, потому что у него было занятие, хотя и ужасное: он присутствовал при кораблекрушении.

Он посмотрел на нее. Да, эта улыбка, искусственная, как вставная челюсть, эта манера сидеть скромненько, безупречно и безжизненно, буквально вопили о смертной скуке, которую она про себя, вероятно, окрестила недомоганием или беспричинной грустью. Она закусила губу, и он понял, что в этот момент она подавила зевок. Подавить-то подавила, но тот все же прорвался через ее внезапно раздувшиеся ноздри. Надо немедленно действовать, ради нее, ради любви к ней. Он посмотрел на нее, желая спровоцировать вопрос.

— О чем вы думаете, дорогой мой? — улыбнулась она.

— Я думаю, что мне скучно, — ответил он. — (Добавить «с вами». Да нет, уже ни к чему.)

Она побледнела. Первый раз он сказал ей что-то подобное. В довершение своих слов он изобразил плохо скрытый зевок, который от этого был особенно очевиден. В результате, она разразилась рыданиями. Он пожал плечами и вышел.

В своей комнате он улыбнулся собственному отражению в зеркале. Она снова жила, его дорогая девочка. Он уловил в ее глазах проблеск интереса, который не мог увидеть уже много дней. Ах, если бы для того, чтобы сделать ее счастливой, нужно всего лишь все время быть добрым с нею, с какой радостью, приплясывая, как дервиш, он твердил бы ей с утра и до вечера, что он любит ее, с каким энтузиазмом пичкал бы ее нежностями и прислуживал ей, вплоть до того, что с радостью стирал бы ее одежду и чистил туфли. Но непрестанная нежность утомляет и кажется немужественной, они все это не любят. Им подавай наслаждения, американские горки и трамплины страсти, внезапные переходы от горя к радости, тоску, приступы счастья, ожидания, надежды и отчаянье, вся эта так называемая страсть с ее вереницей волнений и придуманными трагедиями, составляющими цель в жизни. Ну вот, он дал ей цель в жизни. Отныне она будет начеку, будет следить за ним, задаваться вопросом, не скучает ли он с ней, и это не даст ей заскучать. Короче, она будет чувствовать себя на своем месте. И вот, если завтра мощное телесное слияние последует за нежностью, следующей за жестокостью, она живо оценит это слияние. О, как горько быть злым из добрых побуждений. О, Солаль, палач поневоле.

Он приблизился к двери и услышал, как она рыдает. Она плакала, его дорогая девочка, у нее было занятие, она больше не думала о том, чтобы подавить зевок. Слава богу, она плакала, она знала лучше прежнего, как она любит его, она знала, что никогда ей не будет скучно с ним. На цыпочках он вернулся в свою комнату. Спасен, он спасен. И главное, он спас ее. Спустя некоторое время он постучал, и за дверью раздался несчастный заплаканный голос.