Альбер Коэн - Любовь властелина

— О чем ты думаешь? — спросила она.

Он прекрасно знал, чего она хочет. Она хотела комплиментов, хвалебных комментариев их недавних кувырков, хотела, чтобы он сказал, что это было так и сяк, и тому подобное, при этом употребляя раздражающее выражение «обрести радость», которое представляется ей более благородным и менее техническим, чем какое-либо другое. Он подчинился, прокомментировал все, как следовало, и в награду клейкое нагое тело прижалось к нему еще тесней. Решив быть идеальным до конца, он выдержал и это, и повторную прогулку нежных пальцев, прокладывающих по плечу трассы для слалома, порождающие отвратительные мурашки.

В общем, лучше всего было притвориться спящим. Так он получает отпуск и свободу от всякого рода поэзии. Он лег поудобней, закрыл глаза, притворился, что погружается в сон, и это вынудило ее ласкать его еще более легкими касаниями. Создавая, как искусный ремесленник, причудливые извивы и узоры, она гордилась своим любовным служением, гордилась удовольствием, которое, как ей мнилось, только что доставила ему; она лежала рядом, терпеливая и сентиментальная, неутомимая жрица и грациозная прислужница, и сладко шептала ему, что он околдовал ее и уснул, а в это время в открытое окно врывался древний запах моря, врывался беспечный шум прибоя.

Но эти усовершенствованные ласки были еще хуже, чем простые, поскольку не только вызывали у него мурашки, но были еще и нестерпимо щекотны, и он закусывал губу, чтобы не зайтись в приступе конвульсивного смеха. Желая покончить со всем этим, не обидев ее, он застонал, как бы в глубоком сне, надеясь, что она поймет: дальнейшие ласки ни к чему. Слава богу, она угомонилась.

Ее плечо затекло под рукой любовника, но она боялась пошевелиться, чтобы не разбудить его, и любовалась им, так доверчиво уснувшим, лежащим щекой на ее груди, и гордилась, что ей удалось его усыпить. Плечо болело, но она оставалась неподвижной, поскольку рада была принять боль за него, и тихонько гладила его по волосам. А если б я был совершенно лысым, ласкала бы она так же мой голый череп? — подумал он. Она глядела, как он мерно дышит, такой взъерошенный, и охраняла его сон. Он мой ребенок, подумала она, и сердце ее сжалось от нежности. Несчастная вымогательница, подумал он.

Внезапно устыдившись, он открыл глаза, сделал вид, что внезапно проснулся, прижался к ней. Она не осмелилась сказать ему про затекшее плечо, но слегка приподняла его, в надежде, что он снимет руку.

Тогда он взял ее руку и нежно поцеловал, и она глубоко вздохнула, растроганная до глубины души тем, что этот человек, который только что обладал ею, тем не менее относится к ней с почтением. Любимый, хотите фруктов? — спросила она, смакуя обращение на «вы», ведь она лежала рядом с ним, нагая. Вот и отлично подумал он, для того, чтобы поклевать фруктов, нужно будет вылезти из постели. Он поблагодарил, сказал, что хочет. Сейчас принесу, с воодушевлением откликнулась она. Он смущенно подергал себя за кончик носа — к чему такая поспешность. Только не смотрите на меня, пожалуйста, я в неприличном виде.

Он уже привык к ее внезапным вспышкам стыдливости, поэтому послушно закрыл глаза, но тут же открыл и стал подглядывать. Каждый раз, как он видел ее со спины, когда она расхаживала голая, его охватывала жалость. Лежа — она была прекрасна, но становилась в движении немного смешной, трогательной и беспомощной, уязвимой, с ней вместе двигались два нежных полушария пониже спины, признаки ее слабости, слишком большие и круглые, как и все эти женские округлости, до абсурдного большие, такие неудобные для борьбы. Завороженно и виновато он смотрел, как она наклоняется, чтобы подобрать халат, и ощущал жалость, безмерную жалость любви, как бывает, когда видишь увечье, жалость к этой коже, слишком нежной, к этой талии, слишком тонкой, к бедным безобидным округлостям.

Он опустил глаза, стыдясь, что счел смешным это нежное доверчивое создание, спешащее услужить ему. Я люблю тебя, повторил он про себя и восхитился чудесными сферами, священными сферами женственности, потрясающими свидетельствами их превосходства, вместилищами нежности, божественными дарами доброты. Да, я люблю тебя, смешная моя, сказал он ей про себя, и встряхнул ногами, и засучил ими по простыне, чтобы полней ощутить упоительное одиночество.

Вернувшись из ванной в достойном и приличествующем племяннице мадемуазель д'Обль виде, она встала на колени возле кровати и протянула ему кисть винограда, которую помыла для него. Держа наготове салфетку, она смотрела, как он насыщается прекрасными фруктами — безмолвный, но внимательный страж, и наслаждалась радостью своего большого ребенка, любовалась каждым его жестом, а его это ужасно смущало, и он хотел в свою очередь попросить ее закрыть глаза. Когда он закончил, она вытерла ему руки салфеткой.