Альбер Коэн - Любовь властелина

Все это обезьянничанье было лишь затем, что я очень любил, когда она садилась в кресло возле моей кровати и пела мне колыбельную, а я держал ее за руку или за подол платья. Но, увы, нужно было изображать волевого и опасного типа, и все время показывать характер, и все время энергично действовать, и чувствовать себя смешным, смехотворным, высмеянным их обожествлением. Мне вовсе не весело говорить об этом. Мне хотелось этой нежности и от мужчин, хотелось иметь друга, обнимать его при встрече, говорить с ним до глубокой ночи и даже до зари. Но мужчины не любят меня, я их стесняю, они не доверяют мне, я не такой, как они, они чувствуют, что я одиночка. Вот и приходится искать эту нежность там, где ее дают.

Стоя перед зеркала у очага, он снял свой черный монокль, осмотрел шрам на веке, спросил себя, стоит ли сжечь тридцать тысяч долларов перед этой филистимлянкой, чтобы научить ее жизни. Нет, лучше сжечь их в один из одиноких вечеров, для собственного удовольствия, набросив на плечи длинную ритуальную шелковую накидку, украшенную благородной бахромой и обрамленную голубой каймой — его шатер и отчизну. Он обернулся и подошел к дочери гоев, красавице с длинными изогнутыми ресницами, которая молча смотрела на него, держала свое слово.

— Как они могли заставлять меня страдать целых двадцать лет из-за своего бабуинства! Бабуинства, — повторил он, околдованный этим словом, словно бы очутившись перед клеткой в зоопарке. — Посмотрите на бабуина в клетке, посмотрите, как он изображает мужественность, чтобы понравиться своей бабуинихе, как он бьет себя в грудь кулаками, гулко, будто в тамтам, и как он задирает голову на манер полковника десантников. — Он закружил по комнате, колотя себя в грудь, подобно бабуину, и высоко задрав голову. Элегантный и наивный, молодой и веселый. — Затем он трясет прутья решетки, и очарованная, вконец растаявшая бабуиниха убеждается, что это сильная личность, с характером, что он умеет стоять на своем, что на него можно положиться. И чем больше он трясет прутья, тем больше она убеждается, что у него прекрасная душа, что он морально устойчив, благороден, что он — достойный бабуин. Короче говоря, женская интуиция. И тогда покоренная бабуиниха приближается, виляя задом, они ведь все, даже самые скромные, обожают его показывать, отсюда и узкие юбки, и она спрашивает бабуина, стыдливо потупив глазки: «Любите ли вы Баха?» Он конечно же ненавидит Баха, этот бездушный робот и многообещающий механический геометр, но, чтобы показать себя с лучшей стороны и продемонстрировать, что у него прекрасная душа и он происходит из высшего бабуиньего общества, несчастный обязан сказать, что обожает старого зануду и все это перепиливание скрипочек. Вы шокированы? Я тоже. А дальше бабуиниха, не поднимая глаз, говорит проникновенным и нежным голосом: «Бах приближает нас к Богу, не правда ли? Как я счастлива, что у нас схожие вкусы». Все начинается со сходства вкусов. Да, Бах, Моцарт, Бог — они всегда с этого начинают. Это залог честных намерений, их душевное алиби. А через две недели — полет на трапеции в постель.

Ну и вот, бабуиниха продолжает свою возвышенную беседу с симпатичным бабуином, она с радостью отмечает, что обо всем он думает так же, как она, о скульптуре, литературе, культуре, натуре. «А я еще люблю народные танцы», — говорит она, стрельнув в него глазками. Да что за народные танцы, за что они их любят? — Он так спешил высказаться, так старался быть убедительным, что его фразы сталкивались между собой, теряя правильную форму. — Народные танцы — это когда парни прыгают и трясутся изо всех сил, показывая этим, что не знают усталости и могут хорошо и долго копать. Конечно, женщины никогда не признаются, какова истинная причина их восхищения, и опять прикроют ее возвышенными фразами и объяснят тебе, что им нравятся народные танцы за то, что это фольклор, традиция, родина, маршалы Франции, родные деревни, радость жизни, витальность. Что значит витальность в устах женского пола, все знают, и Михаэль может объяснить это лучше меня.

Но вот в клетку сажают более крупного бабуина, который молодцеватей стучит себя в грудь, прямо как гром небесный. А недавний объект восхищения не может и слова вымолвить, ведь он мельче и не такой мощный стукач. Он отрекается от престола и воздает почести большому бабуину: становится на четвереньки, принимая позу самки, позу подчинения, что вызывает у бабуинихи отвращение, переходящее в смертельную ненависть. Так и ваш муж только что — его молчание, постоянная восхищенная улыбка, подобострастно и сдержанно сглатываемая слюна. А как он сгибался почти пополам, чтобы изобразить напряженное внимание, когда я что-то говорил! Все это — почести, которые воздает женственность способности приносить вред и ее высшей степени — способности убивать, я еще раз это повторяю. То же самое — целомудренные, растроганные, почти влюбленные улыбки, когда король закладывает в здание первый камень! То же самое — восхищенный смех, которым приветствуют совершенно не смешную шутку важной персоны! То же самое — недостойное и низменное уважение атташе кабинета, деликатно и скрупулезно осушающих промокашкой подпись министра по мирным договорам! Ох уж этот вечный дуэт человеческих существ, этот тошнотворный бабуинский припев! Я больше тебя. Я знаю, что я меньше вас. Я больше тебя, я знаю, что я меньше вас. Я больше тебя, я знаю, что я меньше вас. И так далее, везде и всюду. Все бабуины! Да, я уже говорил все это только что, и про вашего мужа, и про восхищенный смех, и про атташе. Простите, но эти маленькие бабуины сводят меня с ума, я их нахожу в каждом углу, в любовных позах.