Альбер Коэн - Любовь властелина

Первый прием — заранее предупредить славную женщину, что ее собираются соблазнять.

Это уже сделано. Отличный способ помешать ей уйти. Она останется и примет вызов, чтобы посрамить самонадеянного наглеца. Второй прием. Удалить мужа. И это сделано. Третий прием — поэтический фарс. Изобразить эдакого странного вельможу, романтика не от мира сего, в роскошном халате, с сандаловыми четками, апартаментами в «Ритце» и тщательно скрываемыми болями в печени. Все для того, чтобы дурочка догадалась, что я из чудесной породы любовников — полная противоположность постылому мужу, что встреча со мной сулит надежду на возвышенную жизнь. Бедняга-муж ведь совершенно не может быть романтичным и поэтичным. Он не способен двадцать четыре часа в сутки устраивать представления. Поскольку она видит его постоянно, он вынужден честно быть собой, следовательно, он жалок. Все мужчины жалки, даже соблазнители, когда остаются одни, а не играют сцену перед очарованной дурочкой. Все жалки, и я в первую очередь!

Вернувшись домой, она сравнит своего мужа с «пфуэтическим кавалером» и запрезирает его. Все в нем будет внушать ей отвращение, даже грязное белье мужа. Как будто Дон-Жуан не отдавал в стирку свои рубашки! Но дурочка, наблюдая его только в сценической ситуации, выгодной для него — всегда чисто вымыт и разряжен в пух и прах, — видит лишь героическую личность, не пачкающую рубашки и не посещающую дантиста. А ведь он ходит к дантисту, в точности, как муж. Но он в этом не признается. Дон-Жуан, комедиант, не сходящий с подмостков, вечно в маске, скрывает физические недостатки и втайне делает то, что наивный муж делает в открытую. Но поскольку он делает это тайно, а у нее не развито воображение, он представляется ей полубогом. Ох уж эти гнусные грустные глаза дурочки, готовой изменить, как она раскрыла рот, внимая благородным речам своего прекрасного принца, обладателя десятиметрового кишечника. Ох уж эта дурочка, влюбленная в потустороннее, в магию, в ложь. Все в муже раздражает ее. Радио, которое слушает муж, его безобидная привычка три раза в день слушать новости, бедняжечка, его шлепанцы, его ревматизм, его посвистывания в ванной комнате, его фырканье, когда он чистит зубы, его невинная страсть к нежным словечкам типа «голубушка», «курочка» или даже «дорогая» по каждому поводу, все это так бесцветно и выводит ее из себя. Мадам нужно возвышенное, причем непрерывным потоком.

Значит, вернулась она к себе. Только что соблазнитель обвешивал ее гирляндами, называл богиней лесов и Дианой-охотницей, спустившейся на землю, и тут муж ее преобразует в курочку, конечно, это раздражает. Только что, разнеженная и очарованная, она слушала соблазнителя, который пичкал ее возвышенными сюжетами, скульптура, литература, культура, натура, она вдохновенно подавала реплики, короче, два комедианта на представлении, и тут бедный муж совершенно невинно спрашивает ее, что она думает о поведении Булиссонов — они к ним приходили два месяца назад на ужин, и с тех пор тишина, никакого ответного приглашения. Хуже того, я узнал, что они пригласили этих Бурассу! Они и с Бурассу-то познакомились через нас, ты представляешь! По мне, нужно порвать с ними все отношения, а ты как думаешь? И так далее, в том числе трогательное «знаешь, малыш, с шефом все прошло отлично, он называет меня на "ты"». Короче, с мужем никакой тебе возвышенности, никаких претенциозных бесед о Кафке, и тут дурочка начинает понимать, что она испортила себе всю жизнь с этим храпуном, что она ведет недостойное существование, поскольку она тщеславна, эта амфора.

Самое забавное то, что она обижается на своего мужа не только за то, что он не поэтичен, но еще, и в большей степени, за то, что она не может выглядеть поэтичной перед ним. Сама того не подозревая, она сердится на него за то, что он — свидетель ее мелких житейских недостатков. Запах изо рта по утрам, взлохмаченные волосы — как у растрепанной клоунессы или нечесаной нищенки, и все такое, в том числе и парафиновое масло по вечерам или же несколько черносливин. В компании зубной щетки и шлепанцев она чувствует себя развенчанной и во всем винит несчастного, который «мог бы, но…» Наоборот, несколько триумфальных походов в пять часов пополудни, когда, свежевыстиранная и наглаженная, завитая, без перхоти, более счастливая и гордая, чем Ника Самофракийская, она торопливыми шагами мчится к своему благородному тайному печеночнику и поет хоралы Баха, радуясь и гордясь возможностью изображать возвышенную душу со своим кишконосцем, и, соответственно, она чувствует себя непорочной принцессой с этой вот удачной завивкой.