Михаил Мамаев - Месть негодяя

— С Алешенькой уезжаю, — шутит Настя.

— То с Пашенькой, то с Алешенькой… — наигранно ворчит Щурок. — Не тех ты выбираешь, Настя. Кто они такие? Серые пятна на экране…

…Сажусь в машину на заднее сиденье, здороваюсь. Не оборачиваясь, протягивает руку для рукопожатия. Я назвал себя, а он молча кивнул.

Минуты через четыре, он как будто спохватился.

— Да, кстати, меня Женей зовут…

Всю дорогу на съемки едем молча. Посматриваю на его бритый череп, похожий на череп Кайдановского в фильме Тарковского «Сталкер». Что там сейчас, в его голове? Что думает о роли? Что думает о жизни? Чтобы не было нафантазировано в сценарии, мне играть с живым человеком. Почему молчит? Странно. Обычно актеры приветливые и разговорчивые. И торопятся установить с новым партнером товарищеские отношения, чтобы было удобней играть. Быть в добрых отношениях хорошо, особенно, если предстоит играть дружбу, а нам именно это и предстоит.

Берег водохранилища. На небе — ни облачка. Вдоль воды беспорядочно громоздятся выкрашенные в матовый зеленый металлические ящики для рыболовных снастей, весел, лодочных навесных моторов. Тут же на берегу перевернутые вверх дном лодки. Справа глубоко в берег врезаются два узких канала для швартовки катеров, над ними коромыслами перекинуты ветхие деревянные мостки.

У меня в руке ТТ, у Пятницы обрез. Впрыгиваем в беспризорную рыбацкую моторку. Пятница бросает мне обрез, заводит движок.

Когда лодка стартует, при переключении с нейтральной передачи на первую агрессивно дергается вперед — трудно устоять. Всегда трудно устоять, на чем бы ты ни стартовал, если пытаешься быть в полный рост, да еще с гордо поднятой головой. Да еще, если процессом старта управляешь не ты, а кто-то, кого считаешь единомышленником, но на самом деле до конца не знаешь — так ли. Ничего! Люди же по-настоящему проверяются не в совместных энергичных стартах, а в пути, когда накопилась усталость и, возможно, сбились, или наткнулись на препятствие, или даже уперлись лбом в стену… Вот тогда и открывается, кто умеет только болтать, а кто способен стать для других проводником, сталкером!

Отплываем подальше, чтобы иметь возможность хорошенько разогнаться. По команде бросаем лодку к берегу. Женя до последнего не сбавляет газ. Лодка выскакивает на берег по самый движок. Спрыгиваем на землю, быстро идем вдоль сверкающей на солнце кромки воды…

— Ну и несет же от тебя бензином! — ворчит на ходу по сценарию.

Это потому, что накануне Родиона облили бензином и пригрозили сжечь заживо, если не откажется от попыток завладеть заводом.

— Да, рядом со мной лучше не курить, — отвечаю, тоже по сценарию.

Мне кажется, я и в жизни такой — иногда как будто несет бензином. Думаю, это как-то связано с детством. Когда я был маленький, меня часто обижали. Родители не заступались. Говорили: «Учись давать сдачи!». Но при этом наказывали, если пытался ударить кого-то по лицу или бил ногой. Потому что тогда приходили другие родители и жаловались. И до появления в стране карате считалось не благородно — драться ногами. А еще я подолгу жил без родителей в интернате под Красногорском, а жизнь в интернате приучает защищаться. Особенно, если ты не крупнее и не сильнее остальных, не соглашаешься быть чьим-то оруженосцем и не платишь за «крышу» зефиром или компотом… Все мы родом из детства!

…Под прицелом камеры движемся по мосткам, к костру, к прожженному в нескольких местах покрывалу на траве. На черно-белой газете — огурцы, помидоры, зелень и бутылка водки. Сердобольная Машка суетится над шашлыками.

— Это все тебе, Родион Сергеевич, — Пятница кивает в сторону овощей, шашлыков и Машки… — Ты ведь проголодался…

…Люблю быть голодным! Когда голоден, взгляд другой… И мысли… И голос… Отношение к жизни — правильное! Рассиживаться над блюдечками с голубыми каемочками, мусоля в руках серебряные вилочки для креветок и ножечки для устриц — не мое! Мне нравится азартно набрасываться, сладострастно вгрызаться зубами, задорно брызгать слюной!.. Прожив до сорока, пришел к выводу: не бывает легкой добычи. Если что-то дается легко, я настораживаюсь, ищу подвох. Стольких, кому все давалось легко, уже нет на свете! Или они есть, но как будто их нет… За версту чую сытых, пресыщенных и сторонюсь, как будто от них тоже чем-то несет. Пресыщенность — заразная дрянь. И ядовитая!

Подхожу к воде, шумно втягиваю ноздрями свежий речной воздух. Свобода Родиона Сидорского пахнет рекой, костром, шашлыками… За годы тюрьмы она превратилась в жажду, утолить которую вряд ли теперь удастся.