Михаил Мамаев - Месть негодяя

…— Зачем ты приехал, Родион? — враждебно спрашивает Наталья.

— Бери ребенка, и уедем! — отвечаю и вдруг думаю о Светке. Я не знаю, что происходит со мной, но в эту самую минуту я представляю на месте Яны мою Светку, и у меня выпадает из памяти весь текст. Это длится всего доли секунды, но в эти доли в памяти проносится так много, что, если попытаться рассказать — займет целую вечность…

— Нет, я с тобой не поеду, уходи… — Наталья отталкивает меня, хочет закрыть дверь… А ведь и у нас со Светкой так было! 4 года назад, осенью, сразу после ноябрьских праздников. Я хотел забрать их с Лизкой к себе. Я давно хотел, даже кроватку детскую купил, но тут как-то прорвалось. Бывают моменты, когда вдруг понимаешь — один больше не можешь. И не потому, что выдохся, наоборот… Иногда чувствуешь в себе столько силы, что, кажется, сейчас разорвет! Поддержать кого-то становится важнее, чем получить поддержку, и быть кому-то тылом в сто раз необходимее, чем иметь тыл…

— Тогда, ночью, мне показалось, между нами все еще что-то есть… — говорю по тексту и как будто уже не здесь, на съемочной площадке, а в моем прошлом, взрывоопасном, как минное поле, и центростремительном, как глубокий омут или мощный магнит…

«Опять начинается! — думаю со страхом и в то же время с каким-то садомазохистским любопытством. — Как далеко это зайдет и куда вынесет…?»

— Тебе показалось. Уходи! — почти кричит Яна.

Делаю шаг навстречу. Сколько раз я уже делал этот великий и в то же время бессмысленный шаг, обрекающий на страдания и порою на смерть! Впрочем, некоторые считают, что страдания и смерть не всегда бессмысленны, наоборот. Может, именно поэтому вокруг так много мертвых героев… Растроганно улыбаюсь, широко развожу руки в бесконечном желании обнять, приласкать, согреть, защитить, но, в то же время, как будто подставляю сердце под кулак, штык-нож или под пулю… Вот ведь как странно устроена жизнь — чтобы сделать кому-то добро, так часто приходится платить собственной болью!..

— Уходи, слышишь?! — кажется, Наталья вот-вот ударит. Но когда прижимаюсь губами к ее виску, вдруг целует в ответ.

— А теперь уйди, прошу тебя, — шепчет почти с нежностью. — Ребенок увидит…

Черт, как же трудно играть любовь! Я стараюсь держаться, но порой у меня разрывается сердце! Не хочу бродить по кладбищу, не хочу воскрешать призраков!.. «Есть же фантазия, надо все придумать и сыграть! — мысленно кричу. — Другие же могут! Не хочу возвращаться в прошлое! Не хочу быть сталкером! Пусть некоторые воспоминания мне немножко помогут — самую малость — но мне не надо, чтобы кино воскрешало все то, что когда-то меня чуть не убило, что я изо всех сил старался забыть и забыл!..»

Тихо играет джаз, гипнотически мерцает в бокалах рубиновое вино, дымятся в тарелках приготовленное на гриле мясо с кровью и овощи. За соседним столом две девушки. Время от времени с любопытством стреляют глазами в нашу сторону, перешептываются. Тогда мы замолкаем, прислушиваемся, в надежде разобрать, о чем. Слова сливаются с музыкой, со звоном посуды, с разговорами за другими столами, и мы ни черта не слышим. И, слава богу! Опыт подсказывает — лучше не знать, о чем шепчутся одинокие девушки, поглядывая на одиноких парней поздним вечером в кафе. Вдруг одна поднимается, подходит к нашему столу, протягивает Паше листок бумаги и ручку.

— Вы не могли бы расписаться для моего сына? Он без ума от вашего экранного дуэта с собакой…

Пашин взгляд становится лирическим. Он задумчиво вглядывается сквозь синеватый от табачного дыма воздух ресторана, сквозь стены и припаркованные за этими стенами автомобили, сквозь жилые дома, торговые и офисные центры, заводы, больницы, парки, школы, стадионы, сквозь пронизанный осенней свежестью весь этот гостеприимный городской орнамент, в бесконечный ночной горизонт, где на видимом одному Паше телесуфлере услужливо всплывают крупные буквы подсказки текста автографа: «Дорогой малыш! Желаю тебе расти большим и сильным и любить маму — она у тебя самая добрая и самая красивая на всем белом свете, поверь — я в этом разбираюсь… Твой Павел Глазков!» А когда Паша открывает рот, чтобы пригласить молодую маму и ее подругу за наш стол, в дверях нарисовываются Вика и Нара. Оказывается, Паша пригласил их еще днем, но к ночи совсем забыл об этом… Тумблер внутри у Паши мгновенно переключается, он вскакивает, бежит к дверям, хватает девушек под руки, вприпрыжку провожает «к нашему шалашу», мило усаживает, помогает разобраться в меню. С Викой Паша пару раз уже встречался. Нара — новое лицо для нас обоих.