Сергей Волков - Дети пустоты

Якуб прерывает сам себя, затягивается и почти минуту сидит молча, тараща на нас карие, с прозеленью глаза. Шумно выдохнув пряный дым, он продолжает:

— Короче, пацаны. Назарка — бригадир сцепщиков. Скажете, мол, от меня, он вас в товарняк устроит. Без проблем. Я отвечаю! Поедете малой скоростью, но без заморочек. Не люкс, блин, но зато спокойно. А ваще вы, блин, мамонты. Динозавры какие-то. Сейчас время такое — капусту надо шинковать, блин. Дело делать, а не кататься малой скоростью. Врубаетесь, блин? Ну и путем все должно быть — если телка, то… хм, ладно, проехали. Если шмотки — то… Вот, штаны эти видите? Думаете, Якуб в трениках ходит? Хрена, блин, лысого. Это я из шелка заказал, в Москве, блин. Этому… как его, блин? Модельеру, короче. Ну вот, а если машина, то «барбус»…

— «Брабус», — осторожно поправляет Якуба Губастый.

В машинах он разбирается хорошо. Якуб довольно ржет:

— Точно, блин, «брабус»! Всегда забываю. Короче, блин, пацаны — оставайтесь. Будете у меня на подхвате, трешь-мнешь, через годик в бизнес возьму. У меня семь палаток, два магазина, рынок держу, лесопилка, блин. Дел по горло.

— Ты айзер, что ли? — вдруг спрашивает Тёха.

— Почему? — удивляется Якуб и скалит в улыбке ровные белые зубы. — Татарин. А че?

— Ниче, — Тёха пожимает плечами. — Просто спросил.

— Морда нерусская? — Якуб смеется. — Так это тут только так. А я в Германии был, так там мне говорят: «Ты русский! Думаешь по-русски, говоришь по-русски — значит, русский». Ну че, остаетесь?

— Не, — Тёха встает, мы поднимаемся следом. — Нам ехать надо. У нас тоже дело.

— Ну-у… — Якуб снова затягивается. — Смотрите сами. Пацаны вы правильные. Что петушару этого отделали, это только в плюс вам, блин. А то, может, передумаете?

— Не. Спасибо. Пора нам, — и Тёха идет к выходу, не обернувшись на нас. Он, наш бригадир, знает — никто не останется.

Хотя Сапог, наверное, очень хотел бы…

Якубовский брат действительно сажает нас в пустой товарный вагон, в котором перевозили что-то упакованное в стружку. Целые горы этой стружки громоздятся в гулком чреве вагона, и мы укладываемся на ней, готовые к длинному неспешному путешествию на восток. Еда, вода — три пятилитровые пластиковые баклаги, — Якуб снарядил нас по полной программе.

Задвинув за нами тяжелую дверь, Назар Хайдарович кричит на прощание:

— Я проволоку только в одну проушину засунул. Не высовывайтесь раньше времени. Счастливой дороги!

— Якубу привет! — хором отвечаем мы, и вскоре под полом вагона, пощелкивая, начинают громыхать колеса…

Вроде все хорошо, но я точно знаю — так не бывает. Обязательно должна случиться какая-то подляна, обязательно вылезет какая-нибудь дрянь.

Так и произошло.

Еще дорогой, когда мы шли к разъезду через чахлый лесок, Шуня решила оттереть грязное лицо Хорька снегом и удивленно заметила:

— А ты чего такой горячий?

— Не знаю, — растерянно ответил Хорек, рукавом промакивая талую воду на щеках.

Тогда на это никто не обратил внимания, и вот теперь Хорек лежит, кашляет, зарывшись в стружки и стуча зубами.

— У меня бронхи слабые, — виновато объясняет он каждые пять минут. — Мамка так говорила. Раньше, когда еще не пила…

Потом ему становится лучше — трясуха унимается, он даже ест вместе с нами. Тёха, угрюмо поглядывающий на него, подходит, трогает лоб, хмурится, но ничего не говорит. Зато Хорек начинает говорить, говорить много, словно пьяный. Поблескивая глазами, он несет всякую ахинею, пристает ко всем с вопросами и наконец, дожевывая горбушку, намазанную паштетом, спрашивает у Тёхи:

— А ты на самолете летал?

— Ну

— Страшно? Высоко же…

— Там окошек не было. Борт из Ханкалы шел, с ранеными.

— А тебя тоже ранили? — не отстает Хорек.

— Ну. Снаряд в дом попал. Батьку и мамку насмерть, а меня солдаты вытащили.

— Шрам остался?

Тёха молча распахивает куртку-пилот, задирает свитер и футболку. Бурый пупырчатый рубец наискосок пересекает грудь.

— Ух ты! — восхищается Хорек. — Круто!

— Дурак, — Тёха пожимает плечами. — Если бы все живыми остались — тогда да, было бы круто…

И он надолго замолкает, исчерпав, видимо, запас слов на сегодня.

Ночью Хорька скручивает. Он уже не говорит. Только тоненько постанывает и кашляет, кашляет, кашляет… Глаза закрыты, губы обметаны серым. Жаром от него пышет, как от печки.

— Че делать-то? — сокрушенно спрашивает Губастый, слоняясь по вагону.

Ему никто не отвечает. Вагон мотает на стыках, иногда в щели светят станционные фонари, а когда мимо с ревом пролетает встречный поезд, в открытые окошечки под потолком влетает снежная пыль.