Джоанна Кингслей - Лица

У Бернарда, если она не сидела на кухне с Соней, даже в своих комнатах Жени чувствовала себя посторонней. Его дом был выставкой, где можно экспонировать лишь самое лучшее, неважно — человек это или вещь. А в Топнотче она чувствовала себя как дома.

— Чему это ты улыбаешься, миленькая Жени? — спросил ее Пел.

— Мне здесь хорошо. У вас так все просто.

— Тебе у нас нравится? — от пламени свечей его глаза сделались карими. Изменили цвет, догадалась Жени, но не могла вспомнить, какими они были при свете дня.

— Очень. Кажется, что ваш дом сам вырос в лесу.

— Я его тоже люблю. Топнотч отец на свадьбу подарил матери. Прекрасное обрамление для нее. Как ты думаешь? Естественное, прочное.

Жени кивнула, поняв, что Мег по-разному видится детям. Точно так же было и с ее матерью. Дмитрий считал мать ангелом.

— В прошлом году я побывал в имении графа Льва Толстого в Ясной Поляне, — продолжал Пел.

— Ты ездил в Россию? — удивилась Жени.

— Да, в Москву. На американскую выставку. Некоторые из нас собрались, наняли машину с шофером и поехали.

Жени улыбнулась. То, что Пел побывал в ее стране, делало его ближе, хотя сама она не ездила не только в усадьбу Толстого, но даже в Москву.

— Я был покорен тамошней простотой, — рассказывал американец. — Знаешь, его могила — просто холмик под деревьями. Когда мы там стояли, сквозь листву пробивалось солнце, и пятна света и тени заскользили по бугорку. Никакого надгробия — только трава над его останками. Это прекрасно, — он взялся за вилку.

— Прекрасно, — повторила она, и в это время кусок индюшки с жирной подливкой сорвался с его вилки и упал ей на колени.

Пел ужасно извинялся, намочил салфетку в своем стакане и хотел было уже затирать ей юбку, но, застеснявшись, подал салфетку Жени.

— Надеюсь, пятен не останется. Разреши, я отправлю ее в чистку. Там ее…

— Все нормально, Пел, — успокоила она его. Без этой неуклюжести Пел бы ее пугал. А залив жиром ее юбку, стал похож на ее родственников.

Прежде чем все разошлись по своим хижинам, Пел подвел Жени под ветку омелы и поцеловал — его губы едва коснулись ее губ.

На следующий день семья губернатора улетела домой — все, кроме Люси, та, слегка поломавшись, приняла приглашение погостить до Нового года.

Жени и Лекс держались обособленно. Прибывали другие гости, селились в хижины, но девушки не участвовали в суете. Они допоздна спали, катались на лыжах, сидели у огня и несколько раз просили у Мери продукты, чтобы самим приготовить обед в своем домике в лесу.

— Божественно, — думала Жени. Несмотря на целые дни, проводимые вместе, им не хватало времени наговориться. Американка рассказала о своем сезоне в свете в таких подробностях, что Жени показалось, будто она сама там была. Но чаще говорили о своих семьях. Лекс, очарованная необыкновенным происхождением Жени, теперь осознала, как ей тяжело и одиноко. А Жени, видя теплоту и достаток, окружающие Лекс, поняла, что американка сама создала себе тюрьму, в которой отдалилась, обуреваемая сомнениями в себе.

— Когда тебе все дается, трудно заставить себя сделать из себя нечто, — пожаловалась она Жени, когда девушки надевали лыжные ботинки. — Маме было легче, чем мне. Я всегда завидовала людям, родившимся бедными. Или детям, которых бьют родители, или вообще сиротам, — она осеклась. — Извини. Я хотела сказать, что у других больше шансов открыть, кто они есть на самом деле.

— Но ты — настоящая личность, — запротестовала Жени.

— Я? Иногда мне кажется, что я всего лишь копия. Ну пошли, разомнем кости.

Они вырвались на волю и заскользили по снегу, выпавшему за ночь. Там, где среди безлиственного леса, в ветвях копошились синицы, они чувствовали себя свободными, могли забыть обо всем, лишь ощущать этот миг морозной красоты.

Но образ Пела преследовал Жени и тогда, когда они катались на лыжах рядом или одна за другой. Жени знала, он ею увлекся, чувствовала это. По тому, как он опускал глаза, когда она перехватывала его взгляд, по тому, как стоял рядом, когда они разговаривали, — гораздо ближе, чем это было необходимо. Ей бы хотелось проводить с Пелом больше времени, но у Лекс планы оказывались всегда лишь для них двоих.

Жени поняла, что Пел, как и сестра, был гораздо меньше уверен в себе, чем каждый из их родителей. Иногда казалось, что он безмолвно извиняется за себя. И все же он был разумным, знающим, отзывчивым. Ни одна из марсианских черт, о которых с такими удивительно отталкивающими подробностями рассказывала Лекс, не стала присуща его характеру. Напротив, он, казалось, боготворил женщин и глядел на них снизу вверх. Муж из него вышел бы идеальный. Но когда из белого безмолвия раздавался голос Лекс: