Джоанна Кингслей - Лица

— Вы мой опекун. Почему вы им стали?

— Что ты имеешь в виду?

— Почему вы согласились стать моим опекуном?

— Твой отец попросил меня об этом, — быстро ответил американец.

— Только поэтому? Он попросил заботиться обо мне до конца моих дней, и вы согласились?

— Не до конца твоих дней. Ты не хуже моего знаешь, что мы считали его ссылку временной.

— Знаю, — нетерпеливо произнесла она, все еще подыскивая слова, чтобы сформулировать вопрос, дремавший в ней целых два года. — Но я пытаюсь понять, почему вы это сделали?

— Я тебе уже сказал, — его голос сделался ледяным.

— Помню. Потому что он вас попросил, — в тон Бернарду проговорила она. — И это все? Вы не получили чего-нибудь взамен?

— Довольно, Жени! Ты становишься утомительной, дорогая. Сегодняшние похвалы вскружили тебе голову. Ты знаешь все, что нужно.

— Вы хотите сказать, что мне положено знать.

— Я сказал, довольно!

Жени испугала собственная напористость и незнакомая раньше интуиция, появившаяся вдруг. Она поняла, что не в силах сформулировать вопрос или боится получить на него ответ.

За месяц до Жениных выпускных экзаменов Бернард наконец стал обладателем самой ценной в мире иконы — Киевской Богоматери.

Икона прибыла с небольшой щербинкой на левой щеке — результат неправильной транспортировки или грубого обращения. Бернард нашел ее очаровательной: маленький изъян, полученный в трудной дороге, выглядел меткой любви, сделанной специально для него.

Бернарда переполняла радость, и каждый вечер он летел из конторы домой, чтобы в уединении закрытой библиотеки снять с Богородицы покров. Красивая и молодая, цветущая в ожидании сына. Черные глаза, не похожие на глаза других Богородиц, не склонялись долу, а смотрели прямо на него, а губы, готовые вот-вот сложиться в улыбку, как будто двигались, пока он ее разглядывал. Иногда она выглядела безмятежной, но чаще словно насмехалась над ним за все его дела, компании, манипуляции властью — ничтожным по сравнению с тем, что даст миру рождение ее сына.

Она стала его личной святыней, и он боготворил ее не как будущую мать Господа, но как свою госпожу, заглядывающую в глубину его души, подтрунивающую над ним, заигрывающую и поощряющую в ее познавании. Она была его, а он — ее: обладатель, он был в то же время и собственностью. Ничто другое в его коллекции не приносило Бернарду подобного наслаждения.

Американец понимал, что Жени стала инструментом, с помощью которого он раздобыл икону, и у него вновь проснулся к ней интерес. Он решил посвящать ей больше времени, восполнить свое отсутствие в прошлые годы, окатить потоком милости. Ее упорство, неблагодарность, как он понимал, которую Жени проявила по дороге из Аш-Виллмотта, обескуражили Бернарда. Но на следующий день, решив проявить великодушие, он подал за обедом ей стул. Не улыбнувшись, Жени села на него движением, полным грации — почти царственным. Она очаровательна, подумал Бернард. Не только ее чувственные глаза и поток золотистых волос, как у Приснодевы. Подвигая за обедом ей стул, он заметил, что она формируется, превращается из девочки в женщину.

За последние месяцы, с Рождества, она выросла почти на два дюйма, полные груди стали помехой в соревнованиях по плаванию, одежда внезапно стала мала.

После обеда Бернард велел Соне отвести Жени за покупками.

— Приобретите полный гардероб, — распорядился он. — И обязательно выберите несколько сногсшибательных вечерних платьев. Этим летом я часто собираюсь выводить ее в люди и хочу, чтобы все видели, как я вознагражден за мое опекунство.

Покупки отняли несколько дней — приобретали все: от нижнего белья до шелкового переливающегося жемчугом плаща. Примеряя ту или иную вещь, Жени не могла отделаться от ощущения, что это игра. Перед Соней и продавщицей она набрасывала на себя шелка, муслин, шифон и чувствовала, что это одежда других людей — людей из другой жизни. Она вспомнила о Лекс, стиснутой требованиями и перспективами своего социального положения, подумала о себе, о своем поступлении в сентябре в Редклифф и вступлении на путь, который в итоге приведет ее в медицинскую школу и поведет дальше.

И все же одежда покорила Жени, особенно одно длинное платье, по цвету гармонировавшее с ее волосами. Платье было от Трижера: диагональный вырез оставлял открытым одно плечо, золотое шитье с жемчужинами почти не составляло рисунка и казалось сияющей паутиной. Слишком взрослое и мудреное для нее, запротестовала Соня, но Жени стала настаивать, и когда на следующий день его доставили к ней, тут же надела и стала крутиться перед зеркалом. Глаза ее лучились, кожа зарделась от удовольствия. Она заявила Соне, что не видела лучше платья на свете, и не могла дождаться, чтобы Бернард вывел ее в свет.