Джоанна Кингслей - Лица

Улыбка слетела с лица Оленкова.

— Ваш отец…

— Что? Говорите! Где он?

— Вы ведь с ним переписываетесь?

— Нет.

Они стояли в шести футах друг от друга. Жени не предложила ему сесть.

— Ни одного письма? Ни открытки? Ни записочки? — он пристально смотрел на нее.

— Нет.

— Лучше скажите правду.

— Я же сказала, нет!

Он вздохнул, как будто заранее предполагал такой отпор.

— А ваш отец горд тем, что вы поступили в Гарвард?

— Я уже сказала вам, что у меня нет с ним связи, — почувствовав, что ее голос дрогнул, замолчала, пока вновь не овладела собой.

— Да, сказали. А он навестит вас в Гарварде?

Жени уставилась на него широко раскрытыми глазами. Значит, отца выпустили. Он в Америке? Или собирается сюда?

— Не понимаю?..

— Я хочу сказать, — его английский вдруг чудесным образом стал очень правильным, — я хочу сказать, что если вашего отца освободят, он может быть нам полезным. Предложение должно показаться вам небезинтересным.

— Я думаю, вам лучше уйти, — ровным голосом произнесла Жени.

Вежливая улыбка вновь появилась на лице Оленкова.

— Вы не встречались с девочкой из Киева?

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— С девочкой из Киева, — повторил Оленков. — Ее очень любили родители. Мы считаем, что ее, как и вас, удочерил мистер Мерритт.

— Мистер Мерритт меня не удочерял. И насколько мне известно, не удочерял никого другого, — она медленно направилась к двери и, дойдя, окликнула Григория. Но прежде чем тот появился, Оленков удалился сам, все так же любезно улыбаясь. Жени раздвинула шторы окна, выходящего на Шестидесятую улицу. Через несколько секунд она заметила Оленкова, выходящего из боковой двери. В тот же момент из подъезда напротив выбежал человек в черном и рванулся к поджидавшему его темному лимузину. Машина сразу же отъехала в том же направлении.

Жени задернула шторы. Она убедилась, что кто-то преследовал Оленкова, и была уверена, что Оленков следил за ней.

В субботу Бернард вернулся слишком поздно, чтобы поговорить с ним об этом.

В воскресенье утром Жени не могла уже сдерживаться. Ее чемоданы были упакованы для отъезда в колледж, но все мысли вертелись вокруг визита советского чиновника, спрашивавшего об отце. Она сбивчиво рассказала Бернарду обо всем в гостиной.

— Оленков? — американец на секунду прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. — Вспомнил. Пешка в консульстве. Никто.

— Но тогда зачем он пришел сюда? Чего он хотел от меня?

— Наверное, пытался запугать на низшем уровне. А парень из лимузина, вероятно, сотрудник ЦРУ, севший Оленкову на хвост, если у того есть что-то на уме. Ковбои и индейцы. Вот их игры. Не беспокойся, девочка. Что бы там ни было, я обо всем позабочусь…

— Но мой отец…

— Нам известно, что он по-прежнему в ссылке. Никаких изменений.

— Может быть, мне к нему вернуться?

— Но он не просит об этом. А пока ты едешь в Кембридж.

— Но что будет дальше? Я стану американкой?

— Со временем все утрясется, Жени.

Она была и сердита, и напугана:

— Как мне строить жизнь, если я не знаю, где окажусь и что со мной случится?

— Я позабочусь о тебе, как делал это и раньше. С тобой все в порядке. А если вернешься в Россию, причин для беспокойства будет больше — говорю тебе об этом прямо.

— Но… — ее мучила масса вопросов, и все она хотела задать. Но в конце концов только сказала: — Он говорил, что вы удочерили девочку из Киева.

Бернард будто весь подпрыгнул со стула, потом безразлично произнес:

— Откуда он взял такую чепуху?

— А меня вы удочерите?

Он взял ее за руки и притянул к себе.

— Ты моя подопечная, и я отвечаю за тебя. Буду тебя оберегать, прослежу, чтобы ты получила лучшее образование. Теперь ты уже студентка. Поздновато, как ты думаешь, тебя удочерять?

Бернард поднялся и отпустил ее руки.

— Счастливого пути. За твое обучение уплачено, и ты будешь регулярно получать деньги на содержание. Успехов тебе.

— Спасибо, — Жени обменялась с ним рукопожатием и, расправив плечи, вышла из гостиной навстречу своему неопределенному будущему.

Жени не приняла приглашения присоединиться к группе «Молодые американцы за свободу» или вступить в общество Карла Маркса. После принципиально аполитичного мирка Аш-Вилмотта, первые дни в Кембридже она была выбита из колеи: плакаты на стенах и в университете, и в городе зазывали вступать в разные политические организации. Во время первого семестра к ней обращались и прокоммунисты и антикоммунисты, и ни те, ни другие не могли понять ее позиции. В какую бы группировку она ни отказывалась вступить, те расценивали это как приверженность противоположным взглядам. А тот факт, что Жени родилась в СССР, но жила в Америке, как бы автоматически вводил ее в сферу политических интересов в глазах политически настроенных студентов Редклиффа и Гарварда.