Джоанна Кингслей - Лица

— А что произошло между Дмитрием и Верой?

— Откуда я знаю. Она, в самом деле, была потрясающей девчонкой — забавной и способной. Я тогда совсем с ума сошла.

— Ты была еще ребенком. И я по отношению к Пелу испытывала подобные чувства — по-настоящему ревновала, если он обращал внимание на моих подруг. Считала, что они приходят ко мне, а не к нему. Злилась, если думала, что он нравится кому-нибудь из них больше, чем я. Или еще хуже, если она ему нравилась больше, чем я.

— Твой собственный брат? Ненормальная!

— Точно. Я была сдвинутым ребенком.

Они улыбнулись друг другу — лучшие подруги, сестры. Но Жени поняла, что не может рассказать Лекс о своих отношениях с Пелом. Ни к чему, да и не о чем, думала она. Разница в возрасте, о которой говорила Лекс, означала, что бы ни произошло у них с Пелом, это может случиться лишь в будущем. Она начинала учиться в колледже, Пел стоял у истоков карьеры. Они оба были очень заняты, жили в разных штатах — каждый по своему расписанию. Несколько последующих лет они смогут быть только друзьями. Хотя и в отношениях между друзьями разве не может быть романтического налета?

Лекс улыбалась ей в ответ, но Жени понимала, что в их дружбе образовалась маленькая трещинка.

В корпусе Жени американка болтала о своем колледже:

— Все одно и то же. Как на нашем старом школьном пепелище — никакой разницы. Но все же, какое облегчение оказаться снова в школе. Намного лучше, чем с марсианами и предками, — она ничком растянулась на Жениной кровати, подогнув ноги и свесив по сторонам руки.

— Ты уже знаешь, какой выберешь главный предмет? — Женина комната ничем не отличалась от ее каморки в школе, за исключением развешанных по стенам анатомических рисунков Леонардо да Винчи.

Лекс бросила на них взгляд:

— Не-а. В особенности меня ничего не интересует. Просто не могу представить себя через десять лет. Представить, что я что-нибудь делаю или просто существую.

Жени ясно сознавала, что через десять лет она будет врачом — уже практикующим, но, быть может, все еще учащимся. Она слышала, что после медицинского отделения требуется особая специализация, особенно в пластической хирургии. Хотя она, наверное, и не на столько уж отличалась от других областей медицины.

— Ты счастливая, — проговорила Лекс. — Знаешь, что собираешься делать. У тебя есть цель. А у меня всего лишь навсего — иногда какие-то порывы. Где-то сосет, куда-то тянет. Вот так-то.

Жени улыбнулась ее самоуничижительному юмору — такому характерному и такому милому.

— Подчас мне хочется творить чудеса, — продолжала американка. — Обращать слепцов в глухих…

— Ну а серьезно, — перебила Жени.

— Серьезно? Сделать что-нибудь полезное для другого. Наверное, так. Но шансы мои невелики. Что я могу предложить?

— Да все!

— Ну конечно, — Лекс хрипло рассмеялась. — Ты только взгляни на меня.

Жени подняла на нее глаза, зная, что Лекс ждет от нее этого, и почувствовала, как крепнет ее любовь к подруге, превращаясь почти в боль.

Когда подъехала машина и шофер явился за Лекс, та спрыгнула с кровати, на бегу наскоро обняла Жени и понеслась вниз по лестнице к подъезду, прежде чем подруга успела последовать за ней. Ни одна из девушек не любила прощаний.

В последующие два года они несколько раз навещали друг друга в колледжах и иногда на несколько часов, от силы на день, встречались во время каникул в Нью-Йорке. Когда Лекс училась на первом курсе, Вандергриффы ездили на Рождество в Японию. На следующий год они провели каникулы в Монако — гостили у принца Ранье и принцессы Грейс.

Оба раза Жени оставалась в Нью-Йорке, получая от опекуна роскошные подарки, заставляющие ее почувствовать себя еще более одинокой. По детству она не помнила Рождества, и воспоминания о нем остались лишь от дома Круккаласов и каникул у Вандергриффов. Тогда подарки говорили о том, как ее любят. Дары Бернарда свидетельствовали лишь о цене.

Но может быть, все было и к лучшему. К Бернарду она относилась настороженно и стремилась держаться от него подальше.

Он был человеком, о котором знали сильные мира сего, о котором писали в газетах. Его имя было на слуху у миллионов, а его внутренняя сущность была неизмерима. Он интересовал Жени, но она страшилась, что эта сущность когда-нибудь проявится. И горела желанием как можно раньше встать на ноги.

Летом она работала в колледже — в канцелярии по иностранным студентам. Бернард не возражал. Он уважал труд. И хотя догадывался, что заработки были мизерными, понимал, что Жени оказалась человеком инициативным.