Джоанна Кингслей - Лица

— Как хорошо прикоснуться к тебе, — пробормотала Жени.

— Ты так красива, — прошептал он в ответ, освобождая девушку.

Он произнес это таким мрачным тоном, что она расхохоталась и, подобрав юбку, закружилась перед ним.

— Давненько мы не виделись, Жени.

— Да, — она остановилась, и внезапная мысль пришла ей в голову: «А насколько она изменилась? Не кажется ли теперь она ему другой?» Ей он казался все тем же и вместе с тем другим — знакомым и чужим. Частые письма и время от времени телефонные звонки приучали Жени все прошлые годы думать о нем. Возвращаясь со свидания, она сравнивала Пела с мужчиной, с которым провела вечер. Какой бы черты не был лишен ее спутник, она награждала ею Пела. И вот теперь он был рядом — во весь свой рост в шесть футов и четыре дюйма — и Жени поняла, что в прошлом отчасти придумывала его.

Во плоти его большие руки болтались из рукавов, он был не так уж красив, и тем не менее Жени ощущала, что он ей близок.

— Ну как Лекс?

— До смерти хочет встретиться с тобой. Я даже не решился ей сказать, что еду в Кембридж.

— Правильно, — кивнула головой она.

Зеленовато-коричневые глаза Пела моргнули, и Жени заметила, какие редкие у него ресницы — прямо как у отца.

— Пойдем в город? Пообедаем в «Ритц-Карлтоне». Я там остановился.

— С удовольствием, — Жени почти совсем не выходила из Кембриджа, и Бостон для нее был как другой город. А «Ритц-Карлтон» слыл самой фешенебельной достопримечательностью. Она часто проходила мимо, но никогда не была внутри — бостонский знаменитый отель, выходящий на Бостон-Гарденз. Оказаться там — словно праздник. — Подожди минуту. Я только переоденусь.

— Ты и так превосходно выглядишь, — возразил он.

— Ну, пожалуйста! — ради такого случая Жени хотелось нарядиться. С тех пор как она приехала в Кембридж, у нее не было такой возможности. И теперь, взбегая по лестнице, она поняла, как монотонно текла здесь ее жизнь — занятия и работа.

Сидя в фешенебельном, белоснежном открытом зале, Жени осознала, как ей не хватает загара. Она и Пел оказались самыми бледными в ресторане людьми — их невыразительный вид представал здесь упреком: словно нищета незвано ворвалась в атмосферу «Ритца». Другие обедавшие отливали бронзой, позолоченной и отполированной светом свечей.

— Тебе повезло, что ты здесь учишься, — проговорил Пел.

— Да, — ответила она. — От лучшей медицинской школы меня отделяет всего несколько миль и два года занятий.

— Забавная ты, Жени. Выглядишь, как всегда, и так стремишься стать врачом. Уверен, что ты своего добьешься.

— Спасибо. Я тоже так думаю. Наверное, я решила стать доктором, хирургом много лет назад, еще когда была совсем ребенком. Но осознала я это, только когда оказалась в Кейп Коде. Мне помогла маленькая девочка, — на самом деле решение вызрело в Жени благодаря отцу, Синди лишь помогла понять его.

— На нынешнем этапе развития истории в Гарварде должно быть потрясающе, — Пел повторил то, о чем говорил в письмах.

— По мне, никакой разницы, — пошутила Жени. — Мне кажется, здесь всегда так было.

— Но жить здесь, когда администрацию возглавляет Кеннеди — просто блеск!

Жени кивнула:

— Многие так думают. По-прежнему переживают кампанию Кеннеди-Джонсона двухлетней давности. Но я в стороне от этого, Пел, — по выражению его лица она поняла, что разочаровала его. — У меня ведь даже нет вашего гражданства.

— Что ты хочешь сказать? Как это нет?

Подошел официант. Жени помедлила, пока он не поставил перед ней отбивные и тушеный эндивий.

— В вашу страну я приехала только четыре года назад, — она взялась за вилку.

— Ну да? Трудно поверить. Твой английский безукоризнен.

— Ты так считаешь, потому что я говорю, как Лекс, — Жени разрезала мясо. — Это она научила меня. — Знаешь, я ведь уехала с родины неофициально, — она попробовала отбивную — самое превосходное блюдо с тех пор, как она оказалась в Кембридже.

— Да, но существуют разные лазейки. Мерритт о них превосходно осведомлен. Может нажать, где надо, и все ускорить. Требуется лишь упорство и кое-кого подмазать, — Пел сморгнул и быстро заверил ее. — Но это же для хорошего дела. За тебя, — он поднял свой бокал.

Жени отпила бургунди — вкус сохранился во рту, когда она уже проглотила напиток. Праздник, а не обед. Она уже позабыла радости, которые могут предоставить деньги.

— Не могу понять, почему Мерритт тянет волынку, — Пел поставил бокал.

Жени не ответила. Ей часто приходило в голову, что опекун нарочно держит ее в подвешенном состоянии — так ему легче влиять на нее. А по ночам ее подозрения становились еще более серьезными: уж не он ли был виноват в бедах отца и даже матери, уж не он ли все это подстроил, чтобы взять Жени в Америку в качестве собственности. Для подобных домыслов не было никаких оснований. Она это понимала, убеждала себя, но Бернард казался таким непроницаемым, таким могущественным и таким подвластным причудам, что ее воображение подчас непомерно разгуливалось.