Джон Ирвинг - Человек воды

— Но для чего тогда ботинки? — возражает Биг-ги, наполняя мне ванну. Я усаживаюсь на унитаз, вспоминая, что мне нужно пописать. — Однако брюки ты не намочил, — замечает Бигги.

— Так я их снял. Там были только эти ребята, и мне не хотелось пачкаться по самые уши.

Пробуя воду, Бигги размышляет над услышанным. Кольм подползает к дверям ванной и издалека наблюдает за диковинной уткой.

Затем я стягиваю штаны и, превозмогая боль, распрямляю ноги, широко расставив их в стороны. Я неловко пристраиваюсь, собираясь пописать, в то время как Бигги хмуро наблюдает за тем, как я наполняю презерватив. Только тяжесть внизу и отсутствие звука заставляют меня в ужасе вспомнить обо всем и опустить глаза на мой раздувающийся шарик.

— Кто же еще был с вами на этой веселой охоте, Богус? — кричит Бигги. — Ты с Ральфом Пакером да парочка шлюх, которых он захватил по пути?

— Ножницы! — ору я. — Ради бога, Бигги. Пожалуйста! Как ужасно все вышло…

— Дерьмо собачье! — кричит Бигги, и Кольм выскальзывает за дверь в холл к своему другу, спокойной утке.

Я испугался, что Бигги примется топтать ногами мои кровоточащие ступни, как только к ней вернется способность связно думать, поэтому бросился прочь из ванной, сначала на пятках, затем с большим комфортом на коленях, покачивая в руке надутым шариком. Кольм успел схватить утку, решив не давать своему провинившемуся отцу забрать ее.

До кухонной двери всего несколько шагов, но посреди холла меня застает стук в переднюю дверь и крик:

— Доставка на дом! Заказное письмо! — Входите! — кричит Бигги из ванной.

— Почтальон входит, размахивая письмом. Это произошло настолько внезапно, что напугало Кольма: он вздрогнул и, громко вскрикнув, убежал вглубь, волоча за собой утку. Я проделываю еще три ужасно болезненных шага на коленях к кухонной двери, продолжая помахивать презервативом, и вкатываюсь в кухню — прочь от посторонних глаз.

— Доставка на дом! Заказное письмо! — монотонным голосом снова объявляет почтальон, не будучи заранее предупрежденным о том, что ему может понадобиться более подходящее высказывание.

Я выглядываю из кухни. Совершенно очевидно, что почтальон притворился слепым. Но вот с противоположного конца холла появляется Бигги, которая, кажется, позабыла о том, что она пригласила кого-то войти, и сердито смотрит на почтальона: в ее голове он каким-то образом связан с моим приключением на охоте.

Да будут благословенны его тупые мозги — почтальон снова выкрикивает:

— Доставка на дом! Заказное письмо! — затем бросает письмо на пол и убегает.

Толкая скользкую утку впереди себя, к письму приближается Кольм. Еще один сюрприз! И Бигги, вообразив, что я тоже могу сбежать, кричит:

— Богус!

— Я тут, Биг, — отзываюсь я, снова скрываясь в кухне. — О, пожалуйста, скажи мне, где ножницы.

— На крючке под раковиной, — механически произносит она, после чего добавляет: — Надеюсь, что ты отрежешь себе все начисто.

Но я этого не делаю. Произведя осторожный надрез над раковиной, я замечаю, как мимо двери проползает Кольм, волоча письмо вместе с уткой в глубь коридора.

— Там письмо, Биг, — слабым голосом говорю я.

— Доставка на дом! Заказное письмо, — тупо повторяет Бигги.

Я выбрасываю проклятую улику в канализацию. В холле Кольм поднимает визг, когда Бигги отнимает у него утку или письмо. Я смотрю на посиневшие пальцы ноги и думаю: «Слава богу, что это не твоя шея, Бесстрашная Мышь». Теперь Кольм что-то любовно лепечет, должно быть, утке. Я слышу, как Бигги надрывает конверт. Без какой-либо перемены в голосе она произносит:

— Это от твоего отца, долбаного хрена…

«О, куда ты пропал, Гарри Пете? После твоей прославленной попытки, держат ли тебя на стуле, который прибит к полу? Ты бы не возражал, Гарри, если бы я одолжил у тебя опробованное тобою гоночное сиденье? Сочтешь ли ты меня плагиатором, если я прокачусь разок на твоей хорошо смазанной выбракованной лошадке и совершу прыжок из окна четвертого этажа на эту чертову стоянку внизу?»

В «Аксельте и Туннель» есть момент, когда глубина материнских чувств и приоритетов подвергается испытанию. Аксельт хочет взять с собой своего юного сына Аксельрульфа в очередной поход против воюющих Гретцев. К этому времени парнишке исполняется всего шесть лет, и Туннель теряет рассудок оттого, что ее муж проявляет такое бессердечие.

— Da blott pattebarn! — восклицает она. — Он всего лишь ребенок!