Джон Ирвинг - Человек воды

Перила моста разрезают его пополам и склеивают вместе, как коллаж из ступней и спиц, пересекающих реку по направлению ко мне. О, помощь близка! Я перекладываю весь свой вес на одно колено и, дрожа, встаю на ногу, но не могу сделать и шагу. Я поднимаю утку вверх.

Глядя на ощипанную утку и на перья в моих усах, Ральф произносит:

— Черт побери, и это был честный поединок? По мне, так у вас вышла ничья.

— Ральф, помоги! — выдыхаю я. — Мои ноги ни к черту.

— Твои ноги? — говорит он, останавливая велосипед у бордюра.

Когда он пытается поставить меня вертикально, кто-то с того берега реки кричит во весь голос:

— Что с ним такое?

— Что-то с ногами! — орет в ответ Ральф, и собравшаяся под бельевой веревкой толпа встрево-женно гудит.

— Осторожно, Ральф, — прошу я его, ковыляя к велосипеду.

— Это очень легкий велосипед, — предупреждает он меня. — Осторожно, не погни раму!

Я не вижу, как я могу помешать ему, если ему вздумается погнуться, но я взгромождаю свой вес под выгнутый назад руль как можно более осторожно и втискиваюсь между колен Ральфа.

— Что ты имеешь в виду насчет ног? — спрашивает он, вихляя по Клинтон-стрит. Кое-кто из женатых студентов машет нам.

— Наступил черт знает на что, — невнятно бормочу я.

Ральф просит меня не размахивать уткой слишком низко.

— Эта птица может зацепиться за спицы, Тамп-Тамп…

— Не вези меня домой, — прошу я, сообразив, что мне лучше сначала хоть немного почиститься.

— В «Бенни»? — спрашивает Ральф. — Я куплю тебе пиво.

— Я не смогу помыть ноги в «Бенни», Ральф.

— Ну да, ты прав.

Вихляя из стороны в сторону, мы добираемся до центра города. По-прежнему светло, но уже начинает темнеть; субботняя ночь приходит рано, потому что скоро заканчивается.

Сдвигаясь по раме, я чувствую, как шелестит мой забытый презерватив. Пытаясь принять прежнее положение, я осторожно упираюсь пальцем ноги между цепью и задним колесом и едва не подскакиваю от боли до небес. Лежа опрокинутым на тротуар перед парикмахерской Графтона, Ральф издает громкий протяжный звук. Несколько мужчин в простынях поворачивают свои бритые затылки за спинки парикмахерских кресел, наблюдая, как я корчусь на тротуаре; они похожи на сов, а я на мышь с изуродованной ступней.

Ральф ослабляет невыносимое давление, снимал с меня ботинок; затем, при виде моих многочис ленных рваных ран, вздутых волдырей и красных царапин, залепленных грязью, он присвистывает и помогает мне встать. Взгромоздившись обратно на велосипед, он берет в зубы мои ботинки, связанные вместе шнурками, пока я вместе с уткой пытаюсь обрести равновесие на раме, опасаясь, как бы мои босые ноги не угодили в эти ужасные спицы.

— Я не могу в таком виде заявиться домой, Ральф, — умоляюще говорю я.

— А что, если у этой утки есть приятели? — спрашивает он; мои шнурки застревают в его зубах, заставляя Ральфа двигать ртом так, словно он намеревается съесть ботинки. — А что, если утиные приятели разыскивают тебя? — хмыкает он, сворачивая на Айова-авеню.

— Пожалуйста, Ральф. Но он продолжает:

— Сроду не видал таких ног, как у тебя. Я отвезу тебя домой, малыш! — Наше появление как нельзя кстати. Моя гнилая машина дымится у бордюра: Бигги только что вернулась из магазина, и теперь, запыхавшаяся и перегревшаяся после длительного пробега со скоростью двадцать миль в час, машина пытается восстановить свое дыхание.

— Спусти меня в подвал, Ральф, — шепчу я. — Там есть старая раковина. Я, по крайней мере, умоюсь… — Тут я вспоминаю об исходящем от меня запахе, который охотники сочли столь примечательным. А перья на моих усах? Совсем ни к чему, чтобы Бигги подумала, будто я щипал утку зубами.

Мы ковыляем по краю лужайки мимо моего соседа-пенсионера, мистера Фитча, все так же скребущего граблями, чтобы снег мог падать на чистую, мертвую траву. Я машинально машу ему уткой, и старый чудак бодро восклицает:

— Хо! Я и сам когда-то охотился на уток, но сейчас мне уже не по силам… — Он стоит, как вырубленный из хрупкого льда, опираясь на грабли, ничуть не озадаченный отсутствием ружья — в его времена, вероятно, охотились с копьями.

Ральф спихивает меня у дверей подвала, и, хотя мистеру Фитчу совершенно ясно, что я не в состоянии идти сам, он, кажется, мало смущен этим, — несомненно, в его времена на утиной охоте бывало и не такое.

Меня несут к подвалу, как мешок с углем, связанные ботинки болтаются через плечо, словно хомут. Я нахожу, что уголь на полу подвала действует на мои ноги успокаивающе. Медвежья голова Ральфа просовывается через щель.