Джон Ирвинг - Человек воды

Трампер попытался улыбнуться.

— Очень здорово, — сказал Данте Каличчио, изо всех сил стараясь не дать губам скривиться.

Затем я определил, что вокруг меня Нью-Йорк. Старое доброе «Джек Дэниелс», крепостью в 90 градусов, колыхалось в моем мозгу, его жгучий осадок осел на моем языке таким толстым слоем, что я мог бы его жевать.

Я видел, как они собираются достать меня. Они стучали в стекла, как ненормальные, дергали дверцы за ручки и кричали моему звероподобному, добросердечному шоферу:

— Каличчио! Открывай, Каличчио!

Когда они распахнули мою дверцу, то я наградил первого из них ударом в лоб этой замечательной квадратной бутылкой, в которую «Джек Дэниеле» наливает свое замечательное виски. Кто-то помог упавшему подняться, после чего они снова взялись за меня.

Все было ничего, пока они сохраняли дистанцию, но как только они приблизились, я потерял ориентацию. Я смог различить моего доброго Данте, умолявшего их обращаться со мною помягче. Он делал это весьма убедительным способом: он хватал их за горло своими лапищами и давил, пока они не начинали странно хрипеть и пятиться от меня в сторону.

— Вот так, вот так, — приговаривал он. — Не смейте причинять ему боль, он ничего такого не сделал. Я хочу сделать ему маленький подарок. Позвольте мне это, пожалуйста! — Затем, понизив голос, он добавил что-то вроде этого: — Так вы хотите сберечь свои зубы или я трансплантирую их вам в ваши задницы, чертовы педики?

Они рвали меня в одну сторону, а Данте в другую. Затем с одной стороны меня дернули чертовски сильно, и кто-то из них заорал благим матом, что его убивают, а кто-то другой начал блеять козлом, и я остался совсем один и на мгновение оказался свободен. Затем мой ангел-хранитель, Данте Каличчио, полез к себе в трусы — куда-то промеж яиц, прямо в святая святых — и оттуда, думаю, из того самого места, извлек какой-то смятый предмет и сунул его мне за пазуху, тяжело дыша и приговаривая:

— Вот так, вот так! Ради бога… я думаю, вам понадобится все до последнего… А теперь делайте ноги, если вы такой ловкач, бегите!

Затем все снова пришло в сумасшедшее движение, и в отдалении я различил Данте, который жонглировал двумя игрушечными человечками. Каждый из них весил, должно быть, не более десяти фунтов, потому что Данте просунул одного через ветровое стекло машины, а другого сбил с ног, словно тряпичную куклу, потом я больше ничего не видел, поскольку все роящиеся вокруг меня люди решили включиться в ту забаву, в которую играл Данте.

Затем они снова схватили меня. Они везли меня в машине со опущенными стеклами, заставив высунуть голову наружу, — видимо, они решили, что мне нужен воздух. Но я не настолько был в отключке, чтобы позабыть о скомканном предмете у меня за пазухой, и, когда меня повезли на лифте вверх, я тихонько вытащил его и украдкой взглянул на него. Это были деньги — я не мог сообразить сколько, — и один из тех парней, что ехали со мной в лифте, забрал их у меня.

Я догадался, что я в лифте и что мы в каком-то отеле. Но все, о чем я подумал тогда, было: «Кто же прячет деньги промеж яиц?»

Во время посещения Тюльпен я либо дремал, либо пристально смотрел, резко распахивая глаза, как если бы внезапно испугался, таращился в разные стороны, изображая полное оцепенение, будто я увидел нечто ужасное.

Ральф пришел навестить меня позже, после полудня, объявил меня мертвяком и спросил у Тюльпен, как выглядит мой новый член.

Но она была встревожена по-настоящему и шикнула на него.

— Я еще не видела, — сказала она. — Он продолжает бредить. Он не понимает, где находится.

Ральф обошел кровать; он принес письма, и под предлогом поиска места, куда бы их положить, заглянул за задернутую ширму, за которой лежал мой сосед по палате — хлюпающий внутренностями пожилой джентльмен с полным набором входящих и выходЛцих наружу трубок.

— Давай попросим сестру, — предложил Ральф.

— О чем?

— Можно ли нам взглянуть на него, — пояснил Ральф. — Может, нам можно просто приподнять простынь?

Я выкатил глаза и забормотал на немецком, желая произвести на них еще большее впечатление.

— Он сейчас в своем нацистском периоде, — объявил Ральф, а я лежал, словно мне сделали ло-ботомию, ожидая, когда они начнут любезничать или нежно касаться друг друга. Но они ничего такого не говорили; не похоже даже, чтобы они ладили между собой, и я задался вопросом: уж не разгадали ли они мое притворство и не изображают ли поэтому спокойствие?