Джон Ирвинг - Человек воды

— Давай мне свои фотографии, хорошо? А то мне пора ехать…

И мы вместе направились к дому, поднимаясь от лодочного домика по мощенной плитами дорожке, шаг в шаг. Я почувствовал, как ты сунул деньги, которые я тебе дал, в задний карман моих брюк. И тут мне на память пришел твой голый зад в лунном свете на этих самых каменных плитах: ты лежал на животе и горланил песни, Коут, чересчур пьяный, чтобы подняться. А девушка, что была с тобой, — одна из тех двух, которых мы подцепили в трейлерном парке в Вест-Бате, — натягивала на себя купальник, устав от попыток поднять тебя и отвести домой в хозяйскую спальню. Я тогда уютно устроился на чердаке лодочного домика со второй половиной подобранной нами парочки.

Я видел, как ты облажался на лужайке, Коут, и я помню, что подумал про себя, когда лежал там довольный собой, — я не был настолько пьян, чтобы не суметь трахнуться, — что бедному Коуту никогда не покорить девчонки.

Ну что ж, Коут, я тогда ошибся.

Когда они вошли в кухню, Бигги только что приготовила для Данте Каличчио бутерброд. Бутерброд был огромным, и Данте уничтожал его с большого плоского блюда в форме лохани, а Бигги налила ему пива, которое он прихлебывал из глиняной кружки размером с цветочную вазу.

Данте мучило любопытство, кто с кем останется. «Если бы на мою долю выпало прогуляться к пристани с этой крупной блондинкой, то я бы тоже не отказался», — подумал он.

— Ты хочешь чего-нибудь съесть? — спросила меня Бигги.

Но Коут сказал:

— Он хочет уехать до того, как встанет Кольм. «Кто? — подумал Данте. — Кто, черт возьми, мог спать в такую ночь, как эта?»

— Понимаете, — начал Богус. — Разумеется, я хочу его увидеть, но я не хочу, чтобы он видел меня… если это возможно.

— Когда он просыпается, то первым делом идет кормить своих животных в лодочном домике, — сказал Коут.

— И съедает свой завтрак на пристани, — добавила Бигги.

«Заведенный порядок, — подумал Богус. — У Кольма заведенный порядок. Любят ли дети заведенный порядок? Не помню, я когда-нибудь устанавливал порядок для Кольма?»

Но вслух он сказал:

— Я мог бы понаблюдать за ним из окна бильярдной, можно?

— У меня есть бинокль, — засуетился Коут.

— Господи, Кутберт, — вздохнула Бигги. Коут выглядел смущенным, и она тоже. «Кутберт, — подумал Богус. — Когда и кто это называл тебя Кутбертом, Коут?»

В углу кухни, стараясь вести себя как можно осторожней из-за загубленной полки со специями, Данте Каличчио уничтожал свой бутерброд, запивая его пивом и размышляя: обеспокоены ли его исчезновением на службе и звонила ли его жена в полицию? Или же все наоборот?

— Мы скоро поедем, — сообщил Богус Данте. — Почему бы вам не прогуляться, не подышать воздухом…

Рот у Данте был набит до отказа, поэтому он не смог ничего ответить, однако подумал: «О черт, ты хочешь сказать, что ты поедешь со мною обратно?» Но он не произнес ни слова и притворился, будто не видел, как Богус подсунул толстую пачку денег — не меньше тысячи долларов — в хлебницу.

Данте сидел под высокой белой отметиной уровня воды на прохладных ступенях, ведущих от пристани к лодочному пандусу, и дивился многоликому мирку, который он наблюдал на отмели, заливаемой прибоем, на пляжной полосе и в расселинах между голых камней. В первый раз он видел отмель, в которую ему захотелось опустить свои босые ступни, и теперь он сидел с закатанными до колен штанинами, полоща сине-белые пальцы горожанина в этой чистейшей воде. На причале над ним остались его черные городские ботинки, все в пыли, и такие же черные городские носки, выглядевшие здесь настолько зловещими и чужеродными, что даже морские чайки остерегались подлетать к ним. Одна отважная крачка опустилась пониже, затем, издав тревожный крик, улетела прочь вместе с волной.

В устье залива ловец омаров тянул свои сети, и Данте задумался, на что бы это было похоже, если бы он снова начал зарабатывать на жизнь руками, и не появилась ли у него морская болезнь?

Он поднялся и осторожно зашагал по мелководью, то и дело наступая на острые ракушки и опасаясь кипящей вокруг него микрожизни. Старая банка из-под омаров валялась, омываемая водой, напротив швартовочного колышка; Данте осторожно направился к ней, размышляя, что за тварь может быть внутри. Но она была пробитой, и единственным ее содержимым оказалась приманка — рыбья голова, обглоданная добела. Тут какой-то моллюск шмыгнул по его ноге, и он, взвизгнув, побежал, раня ступни, обратно к берегу. Когда он поднял глаза — не заметил ли кто его трусости, — то увидел смуглого, очень красивого маленького мальчика, который наблюдал за ним. Мальчик был в пижаме и ел банан.