М. Маллоу - Пять баксов для доктора Брауна. Книга вторая

Журналы попались как раз кстати, потому что художник, кажется, не подозревал об опасности, грозившей оставленному без присмотра на стуле хлебу с колбасой.

И вот, когда двое джентльменов окончательно изошли слюной, с улицы закричали:

— Готово!

Компаньоны ссыпались вниз по лестнице. Катафалк теперь украшала надпись, огромная и страшная, выполненная красными готическими буквами:

Надпись была сделана поверх другой: «Похоронная контора Дукакиса», совершенно скрыв оригинал. На нее с уважением косился Злыдень.

— Искусство, — твердо сказал голодный Мармадьюк Маллоу, — требует жертв.

Рубаха знаменитого убийцы Пьетро Тортури! — М.Р. перевел дух: у него от криков саднило горло. — Последняя жертва — несчастный Бьяджио Виллардо, убитый в прошлом году сицилийской мафией по сговору с коварной красавицей-женой Тортури, подозреваемой во множестве зверских преступлений! Кровавые останки, обнаруженные полицией, были разложены по консервным банкам! Кошмарное дело!

Это и правда было кровавое дело. Во-первых, кровь на рубашке была настоящей: Д.Э. гордость не позволила показаться трусом, и он успел резануть по пальцу первым. Бритвой. М.Р. пришлось согласиться, что два порезанных пальца — по одному на брата, уже могут броситься в глаза покупателям, и теперь он мучился то ли досадой, то ли совестью, то ли мыслями о сифилисе. Во-вторых, вспомнить подробности статьи из газеты, читанной еще дома, в Берлингтоне, оказалось не так-то просто. В-третьих, пришлось всю ночь сочинять и зубрить все то, что сейчас компаньоны так бойко выкрикивали.

— Подвязка незаконной дочери русской графини Мари Оленин д’Алхейм! — вдохновенно вещал Джейк с козел посетителям пивной. — Увлеклась офицером в Париже, сбежала от мужа! Любовник был морфинистом, погубил ее тоже и продал в бордель! Двадцать центов! Двадцать центов — раз…

— Уж не свадебная ли? — недоверчиво повертел кружева человек в форме почтового служащего.

— Конечно, свадебная! — подтвердил Д.Э. — Прямо из борделя мадам Клотильды. Еле отдала, ведьма старая, себе в убыток выпросил! Там еще школьная форма была — вчера продали.

— Чем докажешь? — еще какой-то, с мятой небритой рожей и в целлулоидном воротничке, сплюнул на мостовую.

Явный нищеброд: либо человек в здравом уме, либо целлулоидный воротничок. Джейк пожал плечами.

— Компаньон, дай-ка мне карточки! Как, только одна осталась? Слава Богу, что хоть одна, ведь подчистую метут!

Он забрал мятую, залитую керосином, фотографию, которой посчастливилось сохраниться в саквояже, и ткнул пальцем.

— Вот, видишь, эту девчонку? Какой взгляд, какие руки, да? А нос — породистый! Ну, не спрячешь такие вещи, что есть, то есть. Она и рассказывать-то не хотела. Познакомились случайно, во Фриско, месяца с два назад.

При слове «Фриско» толпа навострила уши.

— Все началось под утро, — вещал Джейк чистую правду. — Выбегаем мы из гостиницы…

После истории с борделем акции подвязки русской графини взлетели до небес — почтовый служащий отвалил за нее девяносто центов, как миленький. К «Музею-аукциону» сбегались посетители.

После того, как утих ажиотаж, оказалось, что продали всего пять экспонатов. Каждый прохожий в Санта-Кларе считал своим долгом остановиться поболтать, но новых покупателей было не густо.

Предприятие несло убытки.

— Я понял! — сказал Д.Э. Саммерс через три дня.

Этот Дьюинг ломался, как барышня на сеновале. Можно было подумать, что его жалкая комнатушка на углу Девятой и Империал, которую он собрался продавать под магазин, была комунибудь нужна! Да она — это мороженщик сказал — месяц стояла пустая, пока Д.Э. Саммерс и М.Р. Маллоу не нагрянули к хозяину с выгодным предложением! Но его уговорили (по доллару в день, отдали последнее), одолжили заодно красные занавески и лампу для антуража, отряхнули и вытерли пыль. Подправили сложенной в шестнадцать раз газетой колченогий стол. Накрыли скатертью подходящей вишневой расцветки. Самые заметные пятна на скатерти, штопку и прожженную дырку прикрыли экспонатами. И только приготовились принимать посетителей, как буквально под носом, чуть не у самых дверей, расположился цирк лилипутов: кавалькада разрисованных фургонов, первый из которых был запряжен четверкой лошадей, а остальные, поменьше, шестерками ослов. На каждом фургоне золотым и лиловым значилось: